мужу,
мать, сего же дня ступай.
-- Пойду, родной, по твоему слову пойду. Сердце ты мое разобрал. Никитушка,
ты мой Никитушка, ждешь ты меня, голубчик, ждешь! -- начала было
причитывать баба, но старец уже обратился к одной старенькой старушонке,
одетой не по-страннически, а по-городски. По глазам ее видно было, что у
нее какое-то дело и что пришла она нечто сообщить. Назвалась она
унтер-офицерскою вдовой, не издалека, всего из нашего же города. Сыночек у
ней Васенька, где-то в комиссариате служил, да в Сибирь поехал, в Иркутск.
Два раза оттуда писал, а тут вот уж год писать перестал. Справлялась она о
нем, да по правде не знает, где и справиться-то.
-- Только и говорит мне намедни Степанида Ильинишна Бедрягина, купчиха она,
богатая: возьми ты, говорит, Прохоровна, и запиши ты, говорит, сыночка
своего в поминанье, снеси в церковь, да и помяни за упокой. Душа-то его,
говорит, затоскует, он и напишет письмо. И это, говорит, Степанида
Ильинишна, как есть верно, многократно испытано. Да только я сумлеваюсь...
Свет ты наш, правда оно аль неправда, и хорошо ли так будет?
-- И не думай о сем. Стыдно это и спрашивать. Да и как это возможно, чтобы
живую душу да еще родная мать за упокой поминала! Это великий грех,
колдовству подобно, только по незнанию твоему лишь прощается. А ты лучше
помоли царицу небесную, скорую заступницу и помощницу о здоровьи его, да
чтоб и тебя простила за неправильное размышление твое. И вот что я тебе еще
скажу, Прохоровна: или сам он к тебе вскоре обратно прибудет, сынок твой,
или наверно письмо пришлет. Так ты и знай. Ступай и отселе покойна будь.
Жив твой сынок, говорю тебе.
-- Милый ты наш, награди тебя бог, благодетель ты наш, молебщик ты за всех
нас и за грехи наши...
А старец уже заметил в толпе два горящие, стремящиеся к нему взгляда
изнуренной, на вид чахоточной, хотя и молодой еще крестьянки. Она глядела
молча, глаза просили о чем-то, но она как бы боялась приблизиться.
-- Ты с чем, родненькая?
-- Разреши мою душу, родимый, -- тихо и не спеша промолвила она, стала на
колени и поклонилась ему в ноги.
-- Согрешила, отец родной, греха моего боюсь.
Старец сел на нижнюю ступеньку, женщина приблизилась к нему, не вставая с
колен.
-- Вдовею я, третий год, -- начала она полушепотом, сама как бы вздрагивая.
-- Тяжело было замужем-то, старый был он, больно избил меня. Лежал он
больной; думаю я, гляжу на него: а коль выздоровеет, опять встанет, что
тогда? И вошла ко мне тогда эта самая мысль...
-- Постой, -- сказал старец и приблизил ухо свое прямо к ее губам. Женщина
стала продолжать тихим шепотом, так что ничего почти нельзя было уловить.
Она кончила скоро.
-- Третий год? -- спросил старец.
-- Третий год. Сперва не думала, а теперь хворать начала, тоска пристала...
-- Издалека?
-- За пятьсот верст отселева.
-- На исповеди говорила?
-- Говорила, по два раза говорила.
-- Допустили к причастию-то?
-- Допустили. Боюсь; помирать боюсь.
-- Ничего не бойся, и никогда не бойся, и не тоскуй. Только бы покаяние не
оскудевало в тебе -- и всђ бог простит. Да и греха такого нет и не может
быть на всей земле, какого бы не простил господь воистину кающемуся. Да и
совершить не может, совсем, такого греха великого человек, который бы
истощил бесконечную божью любовь. Али может быть такой грех, чтобы превысил
божью любовь? О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони
вовсе. Веруй, что бог тебя любит так, как ты и не помышляешь о
мать, сего же дня ступай.
-- Пойду, родной, по твоему слову пойду. Сердце ты мое разобрал. Никитушка,
ты мой Никитушка, ждешь ты меня, голубчик, ждешь! -- начала было
причитывать баба, но старец уже обратился к одной старенькой старушонке,
одетой не по-страннически, а по-городски. По глазам ее видно было, что у
нее какое-то дело и что пришла она нечто сообщить. Назвалась она
унтер-офицерскою вдовой, не издалека, всего из нашего же города. Сыночек у
ней Васенька, где-то в комиссариате служил, да в Сибирь поехал, в Иркутск.
Два раза оттуда писал, а тут вот уж год писать перестал. Справлялась она о
нем, да по правде не знает, где и справиться-то.
-- Только и говорит мне намедни Степанида Ильинишна Бедрягина, купчиха она,
богатая: возьми ты, говорит, Прохоровна, и запиши ты, говорит, сыночка
своего в поминанье, снеси в церковь, да и помяни за упокой. Душа-то его,
говорит, затоскует, он и напишет письмо. И это, говорит, Степанида
Ильинишна, как есть верно, многократно испытано. Да только я сумлеваюсь...
Свет ты наш, правда оно аль неправда, и хорошо ли так будет?
-- И не думай о сем. Стыдно это и спрашивать. Да и как это возможно, чтобы
живую душу да еще родная мать за упокой поминала! Это великий грех,
колдовству подобно, только по незнанию твоему лишь прощается. А ты лучше
помоли царицу небесную, скорую заступницу и помощницу о здоровьи его, да
чтоб и тебя простила за неправильное размышление твое. И вот что я тебе еще
скажу, Прохоровна: или сам он к тебе вскоре обратно прибудет, сынок твой,
или наверно письмо пришлет. Так ты и знай. Ступай и отселе покойна будь.
Жив твой сынок, говорю тебе.
-- Милый ты наш, награди тебя бог, благодетель ты наш, молебщик ты за всех
нас и за грехи наши...
А старец уже заметил в толпе два горящие, стремящиеся к нему взгляда
изнуренной, на вид чахоточной, хотя и молодой еще крестьянки. Она глядела
молча, глаза просили о чем-то, но она как бы боялась приблизиться.
-- Ты с чем, родненькая?
-- Разреши мою душу, родимый, -- тихо и не спеша промолвила она, стала на
колени и поклонилась ему в ноги.
-- Согрешила, отец родной, греха моего боюсь.
Старец сел на нижнюю ступеньку, женщина приблизилась к нему, не вставая с
колен.
-- Вдовею я, третий год, -- начала она полушепотом, сама как бы вздрагивая.
-- Тяжело было замужем-то, старый был он, больно избил меня. Лежал он
больной; думаю я, гляжу на него: а коль выздоровеет, опять встанет, что
тогда? И вошла ко мне тогда эта самая мысль...
-- Постой, -- сказал старец и приблизил ухо свое прямо к ее губам. Женщина
стала продолжать тихим шепотом, так что ничего почти нельзя было уловить.
Она кончила скоро.
-- Третий год? -- спросил старец.
-- Третий год. Сперва не думала, а теперь хворать начала, тоска пристала...
-- Издалека?
-- За пятьсот верст отселева.
-- На исповеди говорила?
-- Говорила, по два раза говорила.
-- Допустили к причастию-то?
-- Допустили. Боюсь; помирать боюсь.
-- Ничего не бойся, и никогда не бойся, и не тоскуй. Только бы покаяние не
оскудевало в тебе -- и всђ бог простит. Да и греха такого нет и не может
быть на всей земле, какого бы не простил господь воистину кающемуся. Да и
совершить не может, совсем, такого греха великого человек, который бы
истощил бесконечную божью любовь. Али может быть такой грех, чтобы превысил
божью любовь? О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони
вовсе. Веруй, что бог тебя любит так, как ты и не помышляешь о