и. Их было две: мать и дочь. Г-жа Хохлакова-мать,
дама богатая и всегда со вкусом одетая, была еще довольно молодая и очень
миловидная собою особа, немного бледная, с очень оживленными и почти совсем
черными глазами. Ей было не более тридцати трех лет, и она уже лет пять как
была вдовой. Четырнадцатилетняя дочь ее страдала параличом ног. Бедная
девочка не могла ходить уже с полгода, и ее возили в длинном покойном
кресле на колесах. Это было прелестное личико, немного худенькое от
болезни, но веселое. -- Что-то шаловливое светилось в ее темных больших
глазах с длинными ресницами. Мать еще с весны собиралась ее везти за
границу, но летом опоздали за устройством по имению. Они уже с неделю как
жили в нашем городе, больше по делам, чем для богомолья, но уже раз, три
дня тому назад, посещали старца. Теперь они приехали вдруг опять, хотя и
знали, что старец почти уж не может вовсе никого принимать, и, настоятельно
умоляя, просили еще раз "счастья узреть великого исцелителя". В ожидании
выхода старца мамаша сидела на стуле, подле кресел дочери, а в двух шагах
от нее стоял старик монах, не из здешнего монастыря, а захожий из одной
дальней северной малоизвестной обители. Он тоже желал благословиться у
старца. Но показавшийся на галлерее старец прошел сначала прямо к народу.
Толпа затеснилась к крылечку о трех ступеньках, соединявшему низенькую
галлерейку с полем. Старец стал на верхней ступеньке, надел эпитрахиль и
начал благословлять теснившихся к нему женщин. Притянули к нему одну
кликушу за обе руки. Та, едва лишь завидела старца, вдруг начала, как-то
нелепо взвизгивая, икать и вся затряслась как в родимце. Наложив ей на
голову эпитрахиль, старец прочел над нею краткую молитву, и она тотчас
затихла и успокоилась. Не знаю как теперь, но в детстве моем мне часто
случалось в деревнях и по монастырям видеть и слышать этих кликуш. Их
приводили к обедне, они визжали или лаяли по-собачьи на всю церковь, но
когда выносили дары и их подводили к дарам, тотчас "беснование"
прекращалось, и больные на несколько времени всегда успокоивались. Меня
ребенка очень это поражало и удивляло. Но тогда же я услышал от иных
помещиков и особенно от городских учителей моих, на мои расспросы, что это
всђ притворство, чтобы не работать, и что это всегда можно искоренить
надлежащею строгостью, при чем приводились для подтверждения разные
анекдоты. Но впоследствии я с удивлением узнал от специалистов-медиков, что
тут никакого нет притворства, что это страшная женская болезнь, и кажется
по преимуществу у нас на Руси, свидетельствующая о тяжелой судьбе нашей
сельской женщины, болезнь, происходящая от изнурительных работ слишком
вскоре после тяжелых, неправильных, безо всякой медицинской помощи родов;
кроме того от безвыходного горя, от побоев и пр., чего иные женские натуры
выносить по общему примеру всђ-таки не могут. Странное же и мгновенное
исцеление беснующейся и бьющейся женщины, только лишь бывало ее подведут к
дарам, которое объясняли мне притворством и сверх того фокусом,
устраиваемым чуть ли не самими "клерикалами", происходило вероятно тоже
самым натуральным образом, и подводившие ее к дарам бабы, а главное, и сама
больная, вполне веровали, как установившейся истине, что нечистый дух,
овладевший больною, никогда не может вынести, если ее, больную, подведя к
дарам, наклонят пред ними. А потому и всегда происходило (и должно было
происходить) в нервной и конечно тоже психически больной женщине
непременное как бы сотряс
дама богатая и всегда со вкусом одетая, была еще довольно молодая и очень
миловидная собою особа, немного бледная, с очень оживленными и почти совсем
черными глазами. Ей было не более тридцати трех лет, и она уже лет пять как
была вдовой. Четырнадцатилетняя дочь ее страдала параличом ног. Бедная
девочка не могла ходить уже с полгода, и ее возили в длинном покойном
кресле на колесах. Это было прелестное личико, немного худенькое от
болезни, но веселое. -- Что-то шаловливое светилось в ее темных больших
глазах с длинными ресницами. Мать еще с весны собиралась ее везти за
границу, но летом опоздали за устройством по имению. Они уже с неделю как
жили в нашем городе, больше по делам, чем для богомолья, но уже раз, три
дня тому назад, посещали старца. Теперь они приехали вдруг опять, хотя и
знали, что старец почти уж не может вовсе никого принимать, и, настоятельно
умоляя, просили еще раз "счастья узреть великого исцелителя". В ожидании
выхода старца мамаша сидела на стуле, подле кресел дочери, а в двух шагах
от нее стоял старик монах, не из здешнего монастыря, а захожий из одной
дальней северной малоизвестной обители. Он тоже желал благословиться у
старца. Но показавшийся на галлерее старец прошел сначала прямо к народу.
Толпа затеснилась к крылечку о трех ступеньках, соединявшему низенькую
галлерейку с полем. Старец стал на верхней ступеньке, надел эпитрахиль и
начал благословлять теснившихся к нему женщин. Притянули к нему одну
кликушу за обе руки. Та, едва лишь завидела старца, вдруг начала, как-то
нелепо взвизгивая, икать и вся затряслась как в родимце. Наложив ей на
голову эпитрахиль, старец прочел над нею краткую молитву, и она тотчас
затихла и успокоилась. Не знаю как теперь, но в детстве моем мне часто
случалось в деревнях и по монастырям видеть и слышать этих кликуш. Их
приводили к обедне, они визжали или лаяли по-собачьи на всю церковь, но
когда выносили дары и их подводили к дарам, тотчас "беснование"
прекращалось, и больные на несколько времени всегда успокоивались. Меня
ребенка очень это поражало и удивляло. Но тогда же я услышал от иных
помещиков и особенно от городских учителей моих, на мои расспросы, что это
всђ притворство, чтобы не работать, и что это всегда можно искоренить
надлежащею строгостью, при чем приводились для подтверждения разные
анекдоты. Но впоследствии я с удивлением узнал от специалистов-медиков, что
тут никакого нет притворства, что это страшная женская болезнь, и кажется
по преимуществу у нас на Руси, свидетельствующая о тяжелой судьбе нашей
сельской женщины, болезнь, происходящая от изнурительных работ слишком
вскоре после тяжелых, неправильных, безо всякой медицинской помощи родов;
кроме того от безвыходного горя, от побоев и пр., чего иные женские натуры
выносить по общему примеру всђ-таки не могут. Странное же и мгновенное
исцеление беснующейся и бьющейся женщины, только лишь бывало ее подведут к
дарам, которое объясняли мне притворством и сверх того фокусом,
устраиваемым чуть ли не самими "клерикалами", происходило вероятно тоже
самым натуральным образом, и подводившие ее к дарам бабы, а главное, и сама
больная, вполне веровали, как установившейся истине, что нечистый дух,
овладевший больною, никогда не может вынести, если ее, больную, подведя к
дарам, наклонят пред ними. А потому и всегда происходило (и должно было
происходить) в нервной и конечно тоже психически больной женщине
непременное как бы сотряс