ение всего организма ее в момент преклонения пред
дарами, сотрясение, вызванное ожиданием непременного чуда исцеления и самою
полною верой в то, что оно совершится. И оно совершалось хотя бы только на
одну минуту. Точно так же оно и теперь совершилось, едва лишь старец накрыл
больную эпитрахилью.
Многие из теснившихся к нему женщин заливались слезами умиления и восторга,
вызванного эффектом минуты; другие рвались облобызать хоть край одежды его,
иные что-то причитали. Он благословлял всех, а с иными разговаривал.
Кликушу он уже знал, ее привели не издалека, из деревни всего верст за
шесть от монастыря, да и прежде ее водили к нему.
-- А вот далекая! -- указал он на одну еще вовсе не старую женщину, но
очень худую и испитую, не то что загоревшую, а как бы всю почерневшую
лицом. Она стояла на коленях и неподвижным взглядом смотрела на старца. Во
взгляде ее было что-то как бы исступленное.
-- Издалека, батюшка, издалека, отселева триста верст. Издалека, отец,
издалека, -- проговорила женщина нараспев, как-то покачивая плавно из
стороны в сторону головой и подпирая щеку ладонью. Говорила она как бы
причитывая. Есть в народе горе молчаливое и многотерпеливое; оно уходит в
себя и молчит. Но есть горе и надорванное: оно пробьется раз слезами и с
той минуты уходит в причитывания. Это особенно у женщин. Но не легче оно
молчаливого горя. Причитания утоляют тут лишь тем, что еще более
растравляют и надрывают сердце. Такое горе и утешения не желает, чувством
своей неутолимости питается. Причитания лишь потребность раздражать
беспрерывно рану.
-- По мещанству надо-ть быть?-- продолжал, любопытно в нее вглядываясь,
старец.
-- Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские, в городу
проживаем. Тебя повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали.
Сыночка младенчика схоронила, пошла молить бога. В трех монастырях
побывала, да указали мне: "Зайди, Настасьюшка, и сюда, к вам то-есть,
голубчик, к вам". Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и к вам.
-- О чем плачешь-то?
-- Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только месяцев и три бы
годика ему. По сыночку мучусь, отец, по сыночку. Последний сыночек
оставался, четверо было у нас с Никитушкой, да не стоят у нас детушки, не
стоят, желанный, не стоят. Трех первых схоронила я, не жалела я их
очень-то, а этого последнего схоронила и забыть его не могу. Вот точно он
тут предо мной стоит, не отходит. Душу мне иссушил. Посмотрю на его
бельишечко, на рубашоночку аль на сапожки и взвою. Разложу что после него
осталось, всякую вещь его, смотрю и вою. Говорю Никитушке, мужу-то моему:
отпусти ты меня, хозяин, на богомолье сходить. Извозчик он, не бедные мы,
отец, не бедные, сами от себя извоз ведем, всђ свое содержим, и лошадок и
экипаж. Да на что теперь нам добро? Зашибаться он стал без меня,
Никитушка-то мой, это наверно что так, да и прежде того: чуть я отвернусь,
а уж он и ослабеет. А теперь и о нем не думаю. Вот уж третий месяц из дому.
Забыла я, обо всем забыла и помнить не хочу; а и что я с ним теперь буду?
Кончила я с ним, кончила, со всеми покончила. И не глядела бы я теперь на
свой дом и на свое добро, и не видала б я ничего вовсе!
-- Вот что, мать, -- проговорил старец, -- однажды древний великий святой
увидел во храме такую же как ты плачущую мать и тоже по младенце своем, по
единственном, которого тоже призвал господь. "Или не знаешь ты, сказал ей
святой, сколь сии младенцы пред престолом божиим дерзно
дарами, сотрясение, вызванное ожиданием непременного чуда исцеления и самою
полною верой в то, что оно совершится. И оно совершалось хотя бы только на
одну минуту. Точно так же оно и теперь совершилось, едва лишь старец накрыл
больную эпитрахилью.
Многие из теснившихся к нему женщин заливались слезами умиления и восторга,
вызванного эффектом минуты; другие рвались облобызать хоть край одежды его,
иные что-то причитали. Он благословлял всех, а с иными разговаривал.
Кликушу он уже знал, ее привели не издалека, из деревни всего верст за
шесть от монастыря, да и прежде ее водили к нему.
-- А вот далекая! -- указал он на одну еще вовсе не старую женщину, но
очень худую и испитую, не то что загоревшую, а как бы всю почерневшую
лицом. Она стояла на коленях и неподвижным взглядом смотрела на старца. Во
взгляде ее было что-то как бы исступленное.
-- Издалека, батюшка, издалека, отселева триста верст. Издалека, отец,
издалека, -- проговорила женщина нараспев, как-то покачивая плавно из
стороны в сторону головой и подпирая щеку ладонью. Говорила она как бы
причитывая. Есть в народе горе молчаливое и многотерпеливое; оно уходит в
себя и молчит. Но есть горе и надорванное: оно пробьется раз слезами и с
той минуты уходит в причитывания. Это особенно у женщин. Но не легче оно
молчаливого горя. Причитания утоляют тут лишь тем, что еще более
растравляют и надрывают сердце. Такое горе и утешения не желает, чувством
своей неутолимости питается. Причитания лишь потребность раздражать
беспрерывно рану.
-- По мещанству надо-ть быть?-- продолжал, любопытно в нее вглядываясь,
старец.
-- Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские, в городу
проживаем. Тебя повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали.
Сыночка младенчика схоронила, пошла молить бога. В трех монастырях
побывала, да указали мне: "Зайди, Настасьюшка, и сюда, к вам то-есть,
голубчик, к вам". Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и к вам.
-- О чем плачешь-то?
-- Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только месяцев и три бы
годика ему. По сыночку мучусь, отец, по сыночку. Последний сыночек
оставался, четверо было у нас с Никитушкой, да не стоят у нас детушки, не
стоят, желанный, не стоят. Трех первых схоронила я, не жалела я их
очень-то, а этого последнего схоронила и забыть его не могу. Вот точно он
тут предо мной стоит, не отходит. Душу мне иссушил. Посмотрю на его
бельишечко, на рубашоночку аль на сапожки и взвою. Разложу что после него
осталось, всякую вещь его, смотрю и вою. Говорю Никитушке, мужу-то моему:
отпусти ты меня, хозяин, на богомолье сходить. Извозчик он, не бедные мы,
отец, не бедные, сами от себя извоз ведем, всђ свое содержим, и лошадок и
экипаж. Да на что теперь нам добро? Зашибаться он стал без меня,
Никитушка-то мой, это наверно что так, да и прежде того: чуть я отвернусь,
а уж он и ослабеет. А теперь и о нем не думаю. Вот уж третий месяц из дому.
Забыла я, обо всем забыла и помнить не хочу; а и что я с ним теперь буду?
Кончила я с ним, кончила, со всеми покончила. И не глядела бы я теперь на
свой дом и на свое добро, и не видала б я ничего вовсе!
-- Вот что, мать, -- проговорил старец, -- однажды древний великий святой
увидел во храме такую же как ты плачущую мать и тоже по младенце своем, по
единственном, которого тоже призвал господь. "Или не знаешь ты, сказал ей
святой, сколь сии младенцы пред престолом божиим дерзно