лали
расписать меня. Это я по вашему адресу, Петр Александрович, говорю, а вам,
святейшее существо, вот что вам: восторг изливаю! -- Он привстал и, подняв
вверх руки, произнес: -- "Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, тебя
питавшие, сосцы особенно!" Вы меня сейчас замечанием вашим: "Не стыдиться
столь самого себя, потому что от сего лишь всђ и выходит", -- вы меня
замечанием этим как бы насквозь прочкнули и внутри прочли. Именно мне всђ
так и кажется, когда я к людям вхожу, что я подлее всех и что меня все за
шута принимают, так вот "давай же я и в самом деле сыграю шута, не боюсь
ваших мнений, потому что все вы до единого подлее меня!" Вот потому я и
шут, от стыда шут, старец великий, от стыда. От мнительности одной и буяню.
Ведь если б я только был уверен, когда вхожу, что все меня за милейшего и
умнейшего человека сейчас же примут, -- господи! какой бы я тогда был
добрый человек! Учитель! -- повергся он вдруг на колени. -- что мне делать,
чтобы наследовать жизнь вечную?
Трудно было и теперь решить: шутит он, или в самом деле в таком умилении?
Старец поднял на него глаза и с улыбкой произнес:
-- Сами давно знаете, что надо делать, ума в вас довольно: не предавайтесь
пьянству и словесному невоздержанию, не предавайтесь сладострастию, а
особенно обожанию денег, да закройте ваши питейные дома, если не можете
всех, то хоть два или три. А главное, самое главное -- не лгите.
-- То-есть это про Дидерота что ли?
-- Нет, не то что про Дидерота. Главное, самому себе не лгите. Лгущий
самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж
никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть входит в
неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а
чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым
сладостям, и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всђ от
беспрерывной лжи и людям и себе самому. Лгущий себе самому прежде всех и
обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь
знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и
налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову
привязался и из горошинки сделал гору, -- знает сам это, а всђ-таки самый
первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большего
удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной... Да встаньте же.
сядьте, прошу вас очень, ведь всђ это тоже ложные жесты...
-- Блаженный человек! Дайте ручку поцеловать, -- подскочил Федор Павлович и
быстро чмокнул старца в худенькую его руку. -- Именно, именно приятно
обидеться. Это вы так хорошо сказали, что я и не слыхал еще. Именно, именно
я-то всю жизнь и обижался до приятности, для эстетики обижался, ибо не
токмо приятно, но и красиво иной раз обиженным быть; -- вот что вы забыли,
великий старец: красиво! Это я в книжку запишу! А лгал я, лгал, решительно
всю жизнь мою, на всяк день и час. Воистину ложь есмь и отец лжи! Впрочем
кажется не отец лжи, это я всђ в текстах сбиваюсь, ну хоть сын лжи, и того
будет довольно. Только... ангел вы мой... про Дидерота иногда можно!
Дидерот не повредит, а вот иное словцо повредит. Старец великий, кстати,
вот было забыл, а ведь так и положил, еще с третьего года, здесь
справиться, именно заехать сюда и настоятельно разузнать и спросить: не
прикажите только Петру Александровичу прерывать. Вот что спрошу:
справедливо ли, отец великий, то, что в Четьи-Минеи повествуется где-то о
каком-то свя
расписать меня. Это я по вашему адресу, Петр Александрович, говорю, а вам,
святейшее существо, вот что вам: восторг изливаю! -- Он привстал и, подняв
вверх руки, произнес: -- "Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, тебя
питавшие, сосцы особенно!" Вы меня сейчас замечанием вашим: "Не стыдиться
столь самого себя, потому что от сего лишь всђ и выходит", -- вы меня
замечанием этим как бы насквозь прочкнули и внутри прочли. Именно мне всђ
так и кажется, когда я к людям вхожу, что я подлее всех и что меня все за
шута принимают, так вот "давай же я и в самом деле сыграю шута, не боюсь
ваших мнений, потому что все вы до единого подлее меня!" Вот потому я и
шут, от стыда шут, старец великий, от стыда. От мнительности одной и буяню.
Ведь если б я только был уверен, когда вхожу, что все меня за милейшего и
умнейшего человека сейчас же примут, -- господи! какой бы я тогда был
добрый человек! Учитель! -- повергся он вдруг на колени. -- что мне делать,
чтобы наследовать жизнь вечную?
Трудно было и теперь решить: шутит он, или в самом деле в таком умилении?
Старец поднял на него глаза и с улыбкой произнес:
-- Сами давно знаете, что надо делать, ума в вас довольно: не предавайтесь
пьянству и словесному невоздержанию, не предавайтесь сладострастию, а
особенно обожанию денег, да закройте ваши питейные дома, если не можете
всех, то хоть два или три. А главное, самое главное -- не лгите.
-- То-есть это про Дидерота что ли?
-- Нет, не то что про Дидерота. Главное, самому себе не лгите. Лгущий
самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж
никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть входит в
неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а
чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым
сладостям, и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всђ от
беспрерывной лжи и людям и себе самому. Лгущий себе самому прежде всех и
обидеться может. Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь
знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и
налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову
привязался и из горошинки сделал гору, -- знает сам это, а всђ-таки самый
первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большего
удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной... Да встаньте же.
сядьте, прошу вас очень, ведь всђ это тоже ложные жесты...
-- Блаженный человек! Дайте ручку поцеловать, -- подскочил Федор Павлович и
быстро чмокнул старца в худенькую его руку. -- Именно, именно приятно
обидеться. Это вы так хорошо сказали, что я и не слыхал еще. Именно, именно
я-то всю жизнь и обижался до приятности, для эстетики обижался, ибо не
токмо приятно, но и красиво иной раз обиженным быть; -- вот что вы забыли,
великий старец: красиво! Это я в книжку запишу! А лгал я, лгал, решительно
всю жизнь мою, на всяк день и час. Воистину ложь есмь и отец лжи! Впрочем
кажется не отец лжи, это я всђ в текстах сбиваюсь, ну хоть сын лжи, и того
будет довольно. Только... ангел вы мой... про Дидерота иногда можно!
Дидерот не повредит, а вот иное словцо повредит. Старец великий, кстати,
вот было забыл, а ведь так и положил, еще с третьего года, здесь
справиться, именно заехать сюда и настоятельно разузнать и спросить: не
прикажите только Петру Александровичу прерывать. Вот что спрошу:
справедливо ли, отец великий, то, что в Четьи-Минеи повествуется где-то о
каком-то свя