том чудотворце, которого мучили за веру и, когда отрубили ему
под конец голову, то он встал, поднял свою голову, и "любезно ее лобызаше",
и долго шел, неся ее в руках и "любезно ее лобызаше". Справедливо это или
нет, отцы честные?
-- Нет несправедливо, -- сказал старец.
-- Ничего подобного во всех Четьих-Минеях не существует. Про какого это
святого, вы говорите, так написано? -- спросил иеромонах,
отец-библиотекарь.
-- Сам не знаю про какого. Не знаю и не ведаю. Введен в обман, говорили.
Слышал и, знаете, кто рассказал? А вот Петр Александрович Миусов, вот что
за Дидерота сейчас рассердился, вот он-то и рассказал.
-- Никогда я вам этого не рассказывал, я с вами и не говорю никогда вовсе.
-- Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я
находился, четвертого года это дело было. Я потому и упомянул что рассказом
сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы не знали о сем,
не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с тех пор всђ более и
более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были
причиной! Это уж не Дидерот-с!
Федор Павлович патетически разгорячился, хотя и совершенно ясно было уже
всем, что он опять представляется. Но Миусов всђ-таки был больно уязвлен.
-- Какой вздор, и всђ это вздор, -- бормотал он. -- Я действительно может
быть говорил когда-то... только не вам. Мне самому говорили. Я это в Париже
слышал, от одного француза, что будто бы у нас в Четъи-Минеи это за обедней
читают... Это очень ученый человек, который специально изучал статистику
России... долго жил в России... Я сам Четьи-Миней не читал... да и не стану
читать... Мало ли что болтается за обедом?.. Мы тогда обедали...
-- Да, вот вы тогда обедали, а я вот веру-то и потерял!-- поддразнивал
Федор Павлович.
-- Какое мне дело до вашей веры! -- крикнул было Миусов, но вдруг сдержал
себя, с презрением проговорив: -- вы буквально мараете всђ, к чему ни
прикоснетесь.
Старец вдруг поднялся с места:
-- Простите, господа, что оставляю вас пока на несколько лишь минут, --
проговорил он, обращаясь ко всем посетителям, -- но меня ждут еще раньше
вашего прибывшие. А вы всђ-таки не лгите, -- прибавил он, обратившись к
Федору Павловичу с веселым лицом.
Он пошел из кельи, Алеша и послушник бросились, чтобы свести его с
лестницы. Алеша задыхался, он рад был уйти, но рад был и тому, что старец
не обижен и весел. Старец направился к галлерее, чтобы благословить
ожидавших его. Но Федор Павлович всђ-таки остановил его в дверях кельи:
-- Блаженнейший человек! -- вскричал он с чувством,-- позвольте мне еще раз
вашу ручку облобызать! Нет, с вами еще можно говорить, можно жить! Вы
думаете, что я всегда так лгу и шутов изображаю? Знайте же, что это я всђ
время нарочно, чтобы вас испробовать, так представлялся. Это я всђ время
вас ощупывал, можно ли с вами жить? Моему-то смирению есть ли при вашей
гордости место? Лист вам похвальный выдаю: можно с вами жить! А теперь
молчу, на всђ время умолкаю. Сяду в кресло и замолчу. Теперь вам, Петр
Александрович, говорить, вы теперь самый главный человек остались... на
десять минут...
III. ВЕРУЮЩИЕ БАБЫ.
Внизу у деревянной галлерейки, приделанной к наружной стене ограды,
толпились на этот раз всђ женщины, баб около двадцати. Их уведомили, что
старец наконец выйдет, и они собрались в ожидании. Вышли на галлерейку и
помещицы Хохлаковы, тоже ожидавшие старца, но в отведенном для благородных
посетительниц помещени
под конец голову, то он встал, поднял свою голову, и "любезно ее лобызаше",
и долго шел, неся ее в руках и "любезно ее лобызаше". Справедливо это или
нет, отцы честные?
-- Нет несправедливо, -- сказал старец.
-- Ничего подобного во всех Четьих-Минеях не существует. Про какого это
святого, вы говорите, так написано? -- спросил иеромонах,
отец-библиотекарь.
-- Сам не знаю про какого. Не знаю и не ведаю. Введен в обман, говорили.
Слышал и, знаете, кто рассказал? А вот Петр Александрович Миусов, вот что
за Дидерота сейчас рассердился, вот он-то и рассказал.
-- Никогда я вам этого не рассказывал, я с вами и не говорю никогда вовсе.
-- Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я
находился, четвертого года это дело было. Я потому и упомянул что рассказом
сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы не знали о сем,
не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с тех пор всђ более и
более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были
причиной! Это уж не Дидерот-с!
Федор Павлович патетически разгорячился, хотя и совершенно ясно было уже
всем, что он опять представляется. Но Миусов всђ-таки был больно уязвлен.
-- Какой вздор, и всђ это вздор, -- бормотал он. -- Я действительно может
быть говорил когда-то... только не вам. Мне самому говорили. Я это в Париже
слышал, от одного француза, что будто бы у нас в Четъи-Минеи это за обедней
читают... Это очень ученый человек, который специально изучал статистику
России... долго жил в России... Я сам Четьи-Миней не читал... да и не стану
читать... Мало ли что болтается за обедом?.. Мы тогда обедали...
-- Да, вот вы тогда обедали, а я вот веру-то и потерял!-- поддразнивал
Федор Павлович.
-- Какое мне дело до вашей веры! -- крикнул было Миусов, но вдруг сдержал
себя, с презрением проговорив: -- вы буквально мараете всђ, к чему ни
прикоснетесь.
Старец вдруг поднялся с места:
-- Простите, господа, что оставляю вас пока на несколько лишь минут, --
проговорил он, обращаясь ко всем посетителям, -- но меня ждут еще раньше
вашего прибывшие. А вы всђ-таки не лгите, -- прибавил он, обратившись к
Федору Павловичу с веселым лицом.
Он пошел из кельи, Алеша и послушник бросились, чтобы свести его с
лестницы. Алеша задыхался, он рад был уйти, но рад был и тому, что старец
не обижен и весел. Старец направился к галлерее, чтобы благословить
ожидавших его. Но Федор Павлович всђ-таки остановил его в дверях кельи:
-- Блаженнейший человек! -- вскричал он с чувством,-- позвольте мне еще раз
вашу ручку облобызать! Нет, с вами еще можно говорить, можно жить! Вы
думаете, что я всегда так лгу и шутов изображаю? Знайте же, что это я всђ
время нарочно, чтобы вас испробовать, так представлялся. Это я всђ время
вас ощупывал, можно ли с вами жить? Моему-то смирению есть ли при вашей
гордости место? Лист вам похвальный выдаю: можно с вами жить! А теперь
молчу, на всђ время умолкаю. Сяду в кресло и замолчу. Теперь вам, Петр
Александрович, говорить, вы теперь самый главный человек остались... на
десять минут...
III. ВЕРУЮЩИЕ БАБЫ.
Внизу у деревянной галлерейки, приделанной к наружной стене ограды,
толпились на этот раз всђ женщины, баб около двадцати. Их уведомили, что
старец наконец выйдет, и они собрались в ожидании. Вышли на галлерейку и
помещицы Хохлаковы, тоже ожидавшие старца, но в отведенном для благородных
посетительниц помещени