е стонов; врач же уже по
существу своему не мог быть вечером нигде иначе как за картами. Николай же
Парфенович Нелюдов даже еще за три дня рассчитывал прибыть в этот вечер к
Михаилу Макаровичу так-сказать нечаянно, чтобы вдруг и коварно поразить его
старшую девицу Ольгу Михайловну тем, что ему известен ее секрет, что он
знает, что сегодня день ее рождения и что она нарочно пожелала скрыть его
от нашего общества, с тем чтобы не созывать город на танцы. Предстояло
много смеху и намеков на ее лета, что она будто бы боится их обнаружить,
что теперь, так как он владетель ее секрета, то завтра же всем расскажет, и
проч. и проч. Милый, молоденький человечек был на этот счет большой шалун,
его так и прозвали у нас дамы шалуном, и ему, кажется, это очень нравилось.
Впрочем он был весьма хорошего общества, хорошей фамилии, хорошего
воспитания и хороших чувств и хотя жуир, но весьма невинный и всегда
приличный. С виду он был маленького роста, слабого и нежного сложения. На
тоненьких и бледненьких пальчиках его всегда сверкали несколько чрезвычайно
крупных перстней. Когда же исполнял свою должность, то становился
необыкновенно важен, как бы до святыни понимая свое значение и свои
обязанности. Особенно умел он озадачивать при допросах убийц и прочих
злодеев из простонародья и действительно возбуждал в них если не уважение к
себе, то всђ же некоторое удивление.
Петр Ильич, войдя к исправнику, был просто ошеломлен: он вдруг увидал, что
там всђ уже знают. Действительно карты бросили, все стояли и рассуждали и
даже Николай Парфенович прибежал от барышень и имел самый боевой и
стремительный вид. Петра Ильича встретило ошеломляющее известие, что старик
Федор Павлович действительно и в самом деле убит в этот вечер в своем доме,
убит и ограблен. Узналось же это только сейчас пред тем, следующим образом.
Марфа Игнатьевна, супруга поверженного у забора Григория, хотя и спала
крепким сном на своей постеле и могла бы так проспать еще до утра, вдруг
однако же пробудилась. Способствовал тому страшный эпилептический вопль
Смердякова, лежавшего в соседней комнатке без сознания, -- тот вопль,
которым всегда начинались его припадки падучей и которые всегда, во всю
жизнь, страшно пугали Марфу Игнатьевну и действовали на нее болезненно. Не
могла она к ним никогда привыкнуть. Спросонья она вскочила и почти без
памяти бросилась в каморку к Смердякову. Но там было темно, слышно было
только, что больной начал страшно храпеть и биться. Тут Марфа Игнатьевна
закричала сама и начала было звать мужа, но вдруг сообразила, что ведь
Григория-то на кровати, когда она вставала, как бы и не было. Она подбежала
к кровати и ощупала ее вновь, но кровать была в самом деле пуста. Стало
быть он ушел, куда же? Она выбежала на крылечко и робко позвала его с
крыльца. Ответа конечно не получила, но зато услышала среди ночной тишины
откуда-то как бы далеко из сада какие-то стоны. Она прислушалась; стоны
повторились опять, и ясно стало, что они в самом деле из саду. "Господи,
словно как тогда Лизавета Смердящая!" пронеслось в ее расстроенной голове.
Робко сошла она со ступенек и разглядела, что калитка в сад отворена.
"Верно он, сердечный там", подумала она, подошла к калитке и вдруг
явственно услышала, что ее зовет Григорий, кличет: "Марфа, Марфа!" слабым,
стенящим, страшным голосом. "Господи, сохрани нас от беды", прошептала
Марфа Игнатьевна и бросилась на зов и вот таким-то образом и нашла
Григория. Но нашла не у забора, не на том месте, где
существу своему не мог быть вечером нигде иначе как за картами. Николай же
Парфенович Нелюдов даже еще за три дня рассчитывал прибыть в этот вечер к
Михаилу Макаровичу так-сказать нечаянно, чтобы вдруг и коварно поразить его
старшую девицу Ольгу Михайловну тем, что ему известен ее секрет, что он
знает, что сегодня день ее рождения и что она нарочно пожелала скрыть его
от нашего общества, с тем чтобы не созывать город на танцы. Предстояло
много смеху и намеков на ее лета, что она будто бы боится их обнаружить,
что теперь, так как он владетель ее секрета, то завтра же всем расскажет, и
проч. и проч. Милый, молоденький человечек был на этот счет большой шалун,
его так и прозвали у нас дамы шалуном, и ему, кажется, это очень нравилось.
Впрочем он был весьма хорошего общества, хорошей фамилии, хорошего
воспитания и хороших чувств и хотя жуир, но весьма невинный и всегда
приличный. С виду он был маленького роста, слабого и нежного сложения. На
тоненьких и бледненьких пальчиках его всегда сверкали несколько чрезвычайно
крупных перстней. Когда же исполнял свою должность, то становился
необыкновенно важен, как бы до святыни понимая свое значение и свои
обязанности. Особенно умел он озадачивать при допросах убийц и прочих
злодеев из простонародья и действительно возбуждал в них если не уважение к
себе, то всђ же некоторое удивление.
Петр Ильич, войдя к исправнику, был просто ошеломлен: он вдруг увидал, что
там всђ уже знают. Действительно карты бросили, все стояли и рассуждали и
даже Николай Парфенович прибежал от барышень и имел самый боевой и
стремительный вид. Петра Ильича встретило ошеломляющее известие, что старик
Федор Павлович действительно и в самом деле убит в этот вечер в своем доме,
убит и ограблен. Узналось же это только сейчас пред тем, следующим образом.
Марфа Игнатьевна, супруга поверженного у забора Григория, хотя и спала
крепким сном на своей постеле и могла бы так проспать еще до утра, вдруг
однако же пробудилась. Способствовал тому страшный эпилептический вопль
Смердякова, лежавшего в соседней комнатке без сознания, -- тот вопль,
которым всегда начинались его припадки падучей и которые всегда, во всю
жизнь, страшно пугали Марфу Игнатьевну и действовали на нее болезненно. Не
могла она к ним никогда привыкнуть. Спросонья она вскочила и почти без
памяти бросилась в каморку к Смердякову. Но там было темно, слышно было
только, что больной начал страшно храпеть и биться. Тут Марфа Игнатьевна
закричала сама и начала было звать мужа, но вдруг сообразила, что ведь
Григория-то на кровати, когда она вставала, как бы и не было. Она подбежала
к кровати и ощупала ее вновь, но кровать была в самом деле пуста. Стало
быть он ушел, куда же? Она выбежала на крылечко и робко позвала его с
крыльца. Ответа конечно не получила, но зато услышала среди ночной тишины
откуда-то как бы далеко из сада какие-то стоны. Она прислушалась; стоны
повторились опять, и ясно стало, что они в самом деле из саду. "Господи,
словно как тогда Лизавета Смердящая!" пронеслось в ее расстроенной голове.
Робко сошла она со ступенек и разглядела, что калитка в сад отворена.
"Верно он, сердечный там", подумала она, подошла к калитке и вдруг
явственно услышала, что ее зовет Григорий, кличет: "Марфа, Марфа!" слабым,
стенящим, страшным голосом. "Господи, сохрани нас от беды", прошептала
Марфа Игнатьевна и бросилась на зов и вот таким-то образом и нашла
Григория. Но нашла не у забора, не на том месте, где