же как бы забывшись. Он был
в бешенстве и сознавал, что от этого сам смешон. Действительно, в кельи
происходило нечто совсем невозможное. В этой самой келье, может быть уже
сорок или пятьдесят лет, еще при прежних старцах, собирались посетители, но
всегда с глубочайшим благоговением, не иначе. Все почти допускаемые, входя
в келью, понимали, что им оказывают тем великую милость. Многие повергались
на колени и не вставали с колен во всђ время посещения. Многие из "высших"
даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже
лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу, входя в келью со
всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность,
все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во всђ время
свидания, тем более, что здесь денег не полагалось, а была лишь любовь и
милость с одной стороны, а с другой -- покаяние и жажда разрешить
какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного
сердца. Так что вдруг такое шутовство, которое обнаружил Федор Павлович,
непочтительное к месту, в котором он находился, произвело в свидетелях, по
крайней мере, в некоторых из них, недоумение и удивление. Иеромонахи,
впрочем, нисколько не изменившие своих физиономий, с серьезным вниманием
следили, что скажет старец, но, кажется, готовились уже встать как Миусов.
Алеша готов был заплакать и стоял, понурив голову. Всего страннее казалось
ему то, что брат его, Иван Федорович, единственно на которого он надеялся и
который один имел такое влияние на отца, что мог бы его остановить, сидел
теперь совсем неподвижно на своем стуле, опустив глаза и, повидимому с
каким-то даже любознательным любопытством ожидал, чем это всђ кончится,
точно сам он был совершенно тут посторонний человек. На Ракитина
(семинариста), тоже Алеше очень знакомого и почти близкого, Алеша и
взглянуть не мог: он знал его мысли (хотя знал их один Алеша во всем
монастыре).
-- Простите меня... -- начал Миусов, обращаясь к старцу, -- что я может
быть тоже кажусь вам участником в этой недостойной шутке. Ошибка моя в том,
что я поверил, что даже и такой, как Федор Павлович, при посещении столь
почтенного лица захочет понять свои обязанности... Я не сообразил. что
придется просить извинения именно за то, что с ним входишь...
Петр Александрович не договорил и совсем сконфузившись хотел было уже выйти
из комнаты.
-- Не беспокойтесь, прошу вас, -- привстал вдруг с своего места на свои
хилые ноги старец и, взяв за обе руки Петра Александровича, усадил его
опять в кресла. -- Будьте спокойны, прошу вас. Я особенно прошу вас быть
моим гостем, -- и с поклоном, повернувшись, сел опять на свой диванчик.
-- Великий старец, изреките, оскорбляю я вас моею живостью или нет? --
вскричал вдруг Федор Павлович, схватившись обеими руками за ручки кресел и
как бы готовясь из них выпрыгнуть сообразно с ответом.
-- Убедительно и вас прошу не беспокоиться и не стесняться, -- внушительно
проговорил ему старец... -- Не стесняйтесь, будьте совершенно как дома. А
главное, не стыдитесь столь самого себя, ибо от сего лишь всђ и выходит.
-- Совершенно как дома? То-есть в натуральном-то виде? О, этого много,
слишком много, но -- с умилением принимаю! Знаете, благословенный отец, вы
меня на натуральный-то вид не вызывайте, не рискуйте... до натурального
вида я и сам не дойду. Это я, чтобы вас охранить, предупреждаю. Ну-с, а
прочее всђ еще подвержено мраку неизвестности, хотя бы некоторые и же
в бешенстве и сознавал, что от этого сам смешон. Действительно, в кельи
происходило нечто совсем невозможное. В этой самой келье, может быть уже
сорок или пятьдесят лет, еще при прежних старцах, собирались посетители, но
всегда с глубочайшим благоговением, не иначе. Все почти допускаемые, входя
в келью, понимали, что им оказывают тем великую милость. Многие повергались
на колени и не вставали с колен во всђ время посещения. Многие из "высших"
даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже
лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу, входя в келью со
всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность,
все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во всђ время
свидания, тем более, что здесь денег не полагалось, а была лишь любовь и
милость с одной стороны, а с другой -- покаяние и жажда разрешить
какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного
сердца. Так что вдруг такое шутовство, которое обнаружил Федор Павлович,
непочтительное к месту, в котором он находился, произвело в свидетелях, по
крайней мере, в некоторых из них, недоумение и удивление. Иеромонахи,
впрочем, нисколько не изменившие своих физиономий, с серьезным вниманием
следили, что скажет старец, но, кажется, готовились уже встать как Миусов.
Алеша готов был заплакать и стоял, понурив голову. Всего страннее казалось
ему то, что брат его, Иван Федорович, единственно на которого он надеялся и
который один имел такое влияние на отца, что мог бы его остановить, сидел
теперь совсем неподвижно на своем стуле, опустив глаза и, повидимому с
каким-то даже любознательным любопытством ожидал, чем это всђ кончится,
точно сам он был совершенно тут посторонний человек. На Ракитина
(семинариста), тоже Алеше очень знакомого и почти близкого, Алеша и
взглянуть не мог: он знал его мысли (хотя знал их один Алеша во всем
монастыре).
-- Простите меня... -- начал Миусов, обращаясь к старцу, -- что я может
быть тоже кажусь вам участником в этой недостойной шутке. Ошибка моя в том,
что я поверил, что даже и такой, как Федор Павлович, при посещении столь
почтенного лица захочет понять свои обязанности... Я не сообразил. что
придется просить извинения именно за то, что с ним входишь...
Петр Александрович не договорил и совсем сконфузившись хотел было уже выйти
из комнаты.
-- Не беспокойтесь, прошу вас, -- привстал вдруг с своего места на свои
хилые ноги старец и, взяв за обе руки Петра Александровича, усадил его
опять в кресла. -- Будьте спокойны, прошу вас. Я особенно прошу вас быть
моим гостем, -- и с поклоном, повернувшись, сел опять на свой диванчик.
-- Великий старец, изреките, оскорбляю я вас моею живостью или нет? --
вскричал вдруг Федор Павлович, схватившись обеими руками за ручки кресел и
как бы готовясь из них выпрыгнуть сообразно с ответом.
-- Убедительно и вас прошу не беспокоиться и не стесняться, -- внушительно
проговорил ему старец... -- Не стесняйтесь, будьте совершенно как дома. А
главное, не стыдитесь столь самого себя, ибо от сего лишь всђ и выходит.
-- Совершенно как дома? То-есть в натуральном-то виде? О, этого много,
слишком много, но -- с умилением принимаю! Знаете, благословенный отец, вы
меня на натуральный-то вид не вызывайте, не рискуйте... до натурального
вида я и сам не дойду. Это я, чтобы вас охранить, предупреждаю. Ну-с, а
прочее всђ еще подвержено мраку неизвестности, хотя бы некоторые и же