ивать: отчего у вас, голубчик, Дмитрий Федорович, в крови обе руки,
то он будто бы ей так и ответил: что это кровь человеческая и что он только
что сейчас человека убил, -- так и признался, так мне во всем тут и
покаялся, да вдруг и выбежал как сумасшедший. Я села да и стала думать:
куда это он теперь как сумасшедший побежал? Поедет в Мокрое, думаю, и убьет
там барыню. Выбежала я этта его молить, чтобы барыню не убивал, к нему на
квартиру, да у Плотниковых лавки смотрю и вижу, что он уж отъезжает и что
руки уж у него не в крови" (Феня это заметила и запомнила.) Старуха,
бабушка Фени, сколько могла, подтвердила все показания своей внучки.
Расспросив еще кой-о-чем, Петр Ильич вышел из дома еще в большем волнении и
беспокойстве, чем как вошел в него.
Казалось бы, что всего прямее и ближе было бы ему теперь отправиться в дом
Федора Павловича, узнать, не случилось ли там чего, а если случилось, то
что именно, и, уже убедившись неоспоримо, тогда только идти к исправнику,
как твердо уже положил Петр Ильич. Но ночь была темная, ворота у Федора
Павловича крепкие, надо опять стучать, с Федором же Павловичем знаком он
был отдаленно -- и вот он достучится, ему отворят, и вдруг там ничего не
случилось, а насмешливый Федор Павлович пойдет завтра рассказывать по
городу анекдот, как в полночь ломился к нему незнакомый чиновник Перхотин,
чтоб узнать, не убил ли его кто-нибудь. Скандал! Скандала же Петр Ильич
боялся пуще всего на свете. Тем не менее чувство, увлекавшее его, было
столь сильно, что он, злобно топнув ногой в землю и опять себя выбранив,
немедленно бросился в новый путь, но уже не к Федору Павловичу, а к госпоже
Хохлаковой. Если та, думал он, ответит на вопрос: она ли дала три тысячи
давеча, в таком-то часу, Дмитрию Федоровичу, то в случае отрицательного
ответа он тут же и пойдет к исправнику, не заходя к Федору Павловичу; в
противном же случае отложит всђ до завтра и воротится к себе домой. Тут
конечно прямо представляется, что в решении молодого человека идти ночью,
почти в одиннадцать часов в дом к совершенно незнакомой ему светской
барыне, поднять ее может быть с постели с тем, чтобы задать ей удивительный
по своей обстановке вопрос заключалось, может быть, гораздо еще больше
шансов произвести скандал, чем идти к Федору Павловичу. Но так случается
иногда, особенно в подобных настоящему случаях, с решениями самых точнейших
и флегматических людей. Петр же Ильич, в ту минуту, был уже совсем не
флегматиком! Он всю жизнь потом вспоминал, как непреоборимое беспокойство,
овладевшее им постепенно, дошло наконец в нем до муки и увлекало его даже
против воли. Разумеется, он всђ-таки ругал себя всю дорогу за то, что идет
к этой даме, но "доведу, доведу до конца!" повторял он в десятый раз,
скрежеща зубами, и исполнил свое намерение -- довел.
Было ровно одиннадцать часов, когда он вступил в дом госпожи Хохлаковой.
Впустили его во двор довольно скоро, но на вопрос: почивает ли уже барыня,
или еще не ложилась -- дворник не мог ответить в точности, кроме того, что
в эту пору обыкновенно ложатся. -- "Там, наверху, доложитесь; захотят вас
принять, то примут, а не захотят -- не примут". Петр Ильич поднялся на
верх, но тут пошло потруднее. Лакей докладывать не захотел, вызвал наконец
девушку. Петр Ильич вежливо, но настоятельно попросил ее доложить барыне,
что вот дескать пришел здешний один чиновник Перхотин, по особому делу, и
если б не важное такое дело, то и не посмел бы придти -- "именно, именно в
эт
то он будто бы ей так и ответил: что это кровь человеческая и что он только
что сейчас человека убил, -- так и признался, так мне во всем тут и
покаялся, да вдруг и выбежал как сумасшедший. Я села да и стала думать:
куда это он теперь как сумасшедший побежал? Поедет в Мокрое, думаю, и убьет
там барыню. Выбежала я этта его молить, чтобы барыню не убивал, к нему на
квартиру, да у Плотниковых лавки смотрю и вижу, что он уж отъезжает и что
руки уж у него не в крови" (Феня это заметила и запомнила.) Старуха,
бабушка Фени, сколько могла, подтвердила все показания своей внучки.
Расспросив еще кой-о-чем, Петр Ильич вышел из дома еще в большем волнении и
беспокойстве, чем как вошел в него.
Казалось бы, что всего прямее и ближе было бы ему теперь отправиться в дом
Федора Павловича, узнать, не случилось ли там чего, а если случилось, то
что именно, и, уже убедившись неоспоримо, тогда только идти к исправнику,
как твердо уже положил Петр Ильич. Но ночь была темная, ворота у Федора
Павловича крепкие, надо опять стучать, с Федором же Павловичем знаком он
был отдаленно -- и вот он достучится, ему отворят, и вдруг там ничего не
случилось, а насмешливый Федор Павлович пойдет завтра рассказывать по
городу анекдот, как в полночь ломился к нему незнакомый чиновник Перхотин,
чтоб узнать, не убил ли его кто-нибудь. Скандал! Скандала же Петр Ильич
боялся пуще всего на свете. Тем не менее чувство, увлекавшее его, было
столь сильно, что он, злобно топнув ногой в землю и опять себя выбранив,
немедленно бросился в новый путь, но уже не к Федору Павловичу, а к госпоже
Хохлаковой. Если та, думал он, ответит на вопрос: она ли дала три тысячи
давеча, в таком-то часу, Дмитрию Федоровичу, то в случае отрицательного
ответа он тут же и пойдет к исправнику, не заходя к Федору Павловичу; в
противном же случае отложит всђ до завтра и воротится к себе домой. Тут
конечно прямо представляется, что в решении молодого человека идти ночью,
почти в одиннадцать часов в дом к совершенно незнакомой ему светской
барыне, поднять ее может быть с постели с тем, чтобы задать ей удивительный
по своей обстановке вопрос заключалось, может быть, гораздо еще больше
шансов произвести скандал, чем идти к Федору Павловичу. Но так случается
иногда, особенно в подобных настоящему случаях, с решениями самых точнейших
и флегматических людей. Петр же Ильич, в ту минуту, был уже совсем не
флегматиком! Он всю жизнь потом вспоминал, как непреоборимое беспокойство,
овладевшее им постепенно, дошло наконец в нем до муки и увлекало его даже
против воли. Разумеется, он всђ-таки ругал себя всю дорогу за то, что идет
к этой даме, но "доведу, доведу до конца!" повторял он в десятый раз,
скрежеща зубами, и исполнил свое намерение -- довел.
Было ровно одиннадцать часов, когда он вступил в дом госпожи Хохлаковой.
Впустили его во двор довольно скоро, но на вопрос: почивает ли уже барыня,
или еще не ложилась -- дворник не мог ответить в точности, кроме того, что
в эту пору обыкновенно ложатся. -- "Там, наверху, доложитесь; захотят вас
принять, то примут, а не захотят -- не примут". Петр Ильич поднялся на
верх, но тут пошло потруднее. Лакей докладывать не захотел, вызвал наконец
девушку. Петр Ильич вежливо, но настоятельно попросил ее доложить барыне,
что вот дескать пришел здешний один чиновник Перхотин, по особому делу, и
если б не важное такое дело, то и не посмел бы придти -- "именно, именно в
эт