ся. Плясать
хочу. Пусть все смотрят, как я пляшу... как я хорошо и прекрасно пляшу...
Намерение было серьезное: она вынула из кармана беленький батистовый
платочек и взяла его за кончик, в правую ручку, чтобы махать им в пляске.
Митя захлопотал, девки затихли, приготовясь грянуть хором плясовую по
первому мгновению. Максимов, узнав, что Грушенька хочет сама плясать.
Завизжал от восторга и пошел было пред ней подпрыгивать припевая:
Ножки тонки, бока звонки,
Хвостик закорючкой.
Но Грушенька махнула на него платочком и отогнала его:
-- Ш-шь! Митя, чт[OACUTE] ж нейдут? Пусть все придут... смотреть. Позови и
тех, запертых... За чт[OACUTE] ты их запер? Скажи им, что я пляшу, пусть и
они смотрят, как я пляшу...
Митя с пьяным размахом подошел к запертой двери и начал стучать к панам
кулаком.
-- Эй вы... Подвысоцкие! Выходите, она плясать хочет, вас зовет.
-- Лайдак! -- прокричал в ответ который-то из панов.
-- А ты п[OACUTE]длайдак! Мелкий ты подлеченочек; вот ты кто.
-- Перестали бы вы над Польшей-то насмехаться, -- сентенциозно заметил
Калганов, тоже не под силу себе охмелевший.
-- Молчи, мальчик! Если я ему сказал подлеца, не значит, что я всей Польше
сказал подлеца. Не составляет один лайдак Польши. Молчи, хорошенький
мальчик, конфетку кушай.
-- Ах какие! Точно они не люди. Чего они не хотят мириться? -- сказала
Грушенька и вышла плясать. Хор грянул: "Ах вы сени мои сени". Грушенька
закинула было головку, полуоткрыла губки, улыбнулась, махнула было
платочком и вдруг, сильно покачнувшись на месте, стала посреди комнаты в
недоумении.
-- Слаба... -- проговорила она измученным каким-то голосом, -- простите,
слаба, не могу... Виновата...
Она поклонилась хору, затем принялась кланяться на все четыре стороны
поочередно:
-- Виновата... Простите...
-- Подпила, барынька, подпила хорошенькая барынька, -- раздавались голоса.
-- Оне напились-с, -- разъяснял хихикая девушкам Максимов.
-- Митя, отведи меня... возьми меня, Митя, -- в бессилии проговорила
Грушенька. Митя кинулся к ней, схватил ее на руки и побежал со своею
драгоценною добычей за занавески. "Ну, уж я теперь уйду", подумал Калганов,
и, выйдя из голубой комнаты, притворил за собою обе половинки дверей. Но
пир в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще. Митя положил Грушеньку
на кровать и впился в ее губы поцелуем.
-- Не трогай меня... -- молящим голосом пролепетала она ему, -- не трогай
пока не твоя... Сказала, что твоя, а ты не трогай... пощади... При тех,
подле тех нельзя. Он тут. Гнусно здесь...
-- Послушен! Не мыслю... благоговею!.. -- бормотал Митя. -- Да, гнусно
здесь, о, презренно. -- И, не выпуская ее из объятий, он опустился подле
кровати на пол, на колена.
-- Я знаю, ты хоть и зверь, а ты благородный, -- тяжело выговаривала
Грушенька: -- надо, чтоб это честно... впредь будет честно... и чтоб и мы
были честные, чтоб и мы были добрые, не звери, а добрые... Увези меня,
увези далеко, слышишь... Я здесь не хочу, а чтобы далеко, далеко...
-- О да, да, непременно! -- сжимал ее в объятиях Митя, -- увезу тебя,
улетим... О, всю жизнь за один год отдам сейчас, чтобы только не знать про
эту кровь!
-- Какая кровь? -- в недоумении переговорила Грушенька.
-- Ничего! -- проскрежетал Митя. -- Груша, ты хочешь, чтобы честно, а я
вор. Я у Катьки деньги украл... Позор, позор!
-- У Катьки? Это у барышни? Нет, ты не украл. Отдай ей, у меня возьми...
Что кричишь? Теперь всђ мое -- тво
хочу. Пусть все смотрят, как я пляшу... как я хорошо и прекрасно пляшу...
Намерение было серьезное: она вынула из кармана беленький батистовый
платочек и взяла его за кончик, в правую ручку, чтобы махать им в пляске.
Митя захлопотал, девки затихли, приготовясь грянуть хором плясовую по
первому мгновению. Максимов, узнав, что Грушенька хочет сама плясать.
Завизжал от восторга и пошел было пред ней подпрыгивать припевая:
Ножки тонки, бока звонки,
Хвостик закорючкой.
Но Грушенька махнула на него платочком и отогнала его:
-- Ш-шь! Митя, чт[OACUTE] ж нейдут? Пусть все придут... смотреть. Позови и
тех, запертых... За чт[OACUTE] ты их запер? Скажи им, что я пляшу, пусть и
они смотрят, как я пляшу...
Митя с пьяным размахом подошел к запертой двери и начал стучать к панам
кулаком.
-- Эй вы... Подвысоцкие! Выходите, она плясать хочет, вас зовет.
-- Лайдак! -- прокричал в ответ который-то из панов.
-- А ты п[OACUTE]длайдак! Мелкий ты подлеченочек; вот ты кто.
-- Перестали бы вы над Польшей-то насмехаться, -- сентенциозно заметил
Калганов, тоже не под силу себе охмелевший.
-- Молчи, мальчик! Если я ему сказал подлеца, не значит, что я всей Польше
сказал подлеца. Не составляет один лайдак Польши. Молчи, хорошенький
мальчик, конфетку кушай.
-- Ах какие! Точно они не люди. Чего они не хотят мириться? -- сказала
Грушенька и вышла плясать. Хор грянул: "Ах вы сени мои сени". Грушенька
закинула было головку, полуоткрыла губки, улыбнулась, махнула было
платочком и вдруг, сильно покачнувшись на месте, стала посреди комнаты в
недоумении.
-- Слаба... -- проговорила она измученным каким-то голосом, -- простите,
слаба, не могу... Виновата...
Она поклонилась хору, затем принялась кланяться на все четыре стороны
поочередно:
-- Виновата... Простите...
-- Подпила, барынька, подпила хорошенькая барынька, -- раздавались голоса.
-- Оне напились-с, -- разъяснял хихикая девушкам Максимов.
-- Митя, отведи меня... возьми меня, Митя, -- в бессилии проговорила
Грушенька. Митя кинулся к ней, схватил ее на руки и побежал со своею
драгоценною добычей за занавески. "Ну, уж я теперь уйду", подумал Калганов,
и, выйдя из голубой комнаты, притворил за собою обе половинки дверей. Но
пир в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще. Митя положил Грушеньку
на кровать и впился в ее губы поцелуем.
-- Не трогай меня... -- молящим голосом пролепетала она ему, -- не трогай
пока не твоя... Сказала, что твоя, а ты не трогай... пощади... При тех,
подле тех нельзя. Он тут. Гнусно здесь...
-- Послушен! Не мыслю... благоговею!.. -- бормотал Митя. -- Да, гнусно
здесь, о, презренно. -- И, не выпуская ее из объятий, он опустился подле
кровати на пол, на колена.
-- Я знаю, ты хоть и зверь, а ты благородный, -- тяжело выговаривала
Грушенька: -- надо, чтоб это честно... впредь будет честно... и чтоб и мы
были честные, чтоб и мы были добрые, не звери, а добрые... Увези меня,
увези далеко, слышишь... Я здесь не хочу, а чтобы далеко, далеко...
-- О да, да, непременно! -- сжимал ее в объятиях Митя, -- увезу тебя,
улетим... О, всю жизнь за один год отдам сейчас, чтобы только не знать про
эту кровь!
-- Какая кровь? -- в недоумении переговорила Грушенька.
-- Ничего! -- проскрежетал Митя. -- Груша, ты хочешь, чтобы честно, а я
вор. Я у Катьки деньги украл... Позор, позор!
-- У Катьки? Это у барышни? Нет, ты не украл. Отдай ей, у меня возьми...
Что кричишь? Теперь всђ мое -- тво