, сделай
что надо мной... Ох, да и впрямь меня надо мучить... Стой! Подожди, потом,
не хочу так... -- оттолкнула она его вдруг: -- Ступай прочь, Митька, пойду
теперь вина напьюсь, пьяна хочу быть, сейчас пьяная плясать пойду, хочу,
хочу!
Она вырвалась от него из-за занавесок. Митя вышел за ней как пьяный. -- "Да
пусть же, пусть, что бы теперь ни случилось -- за минуту одну весь мир
отдам", промелькнуло в его голове. Грушенька в самом деле выпила залпом еще
стакан шампанского и очень вдруг охмелела. Она уселась в кресле, на прежнем
месте, с блаженною улыбкой. Щеки ее запылали, губы разгорелись, сверкавшие
глаза посоловели, страстный взгляд манил. Даже Калганова как будто укусило
что-то за сердце, и он подошел к ней.
-- А ты слышал, как я тебя давеча поцеловала, когда ты спал? -- пролепетала
она ему. -- Опьянела я теперь, вот что... А ты не опьянел? А Митя чего не
пьет? Что ж ты не пьешь, Митя, я выпила, а ты не пьешь...
-- Пьян! И так пьян... от тебя пьян, а теперь и от вина хочу. -- Он выпил
еще стакан и -- странно это ему показалось самому -- только от этого
последнего стакана и охмелел, вдруг охмелел, а до тех пор всђ был трезв,
сам помнил это. С этой минуты всђ завертелось кругом него как в бреду. Он
ходил, смеялся, заговаривал со всеми и всђ это как бы уж не помня себя.
Одно лишь неподвижное и жгучее чувство сказывалось в нем поминутно, "точно
горячий уголь в душе", вспоминал он потом. Он подходил к ней, садился подле
нее, глядел на нее, слушал ее... Она же стала ужасно как словоохотлива,
всех к себе подзывала, манила вдруг к себе какую-нибудь девку из хора, та
подходила, а она или целовала ее и отпускала, или иногда крестила ее рукой.
Еще минутку и она могла заплакать. Развеселял ее очень и "старикашка", как
называла она Максимова. Он поминутно подбегал целовать у нее ручки "и
всякий пальчик", а под конец проплясал еще один танец под одну старую
песенку, которую сам же и пропел. В особенности с жаром подплясывал за
припевом:
Свинушка хрю-хрю, хрю-хрю,
Телочка му-му, му-му,
Уточка ква-ква, ква-ква,
Гусынька га-га, га-га.
Курочка по сенюшкам похаживала,
Тюрю-рю, рю-рю, выговаривала,
Ай, ай выговаривала!
-- Дай ему что-нибудь, Митя, -- говорила Грушенька, -- подари ему, ведь он
бедный. Ах, бедные, обиженные!.. Знаешь, Митя, я в монастырь пойду. Нет,
вправду, когда-нибудь пойду. Мне Алеша сегодня на всю жизнь слова сказал...
Да... А сегодня уж пусть попляшем. Завтра в монастырь, а сегодня попляшем.
Я шалить хочу, добрые люди, ну и что ж такое, бог простит. Кабы богом была,
всех бы людей простила: "милые мои грешнички, с этого дня прощаю всех". А я
пойду прощения просить: "Простите, добрые люди, бабу глупую, вот что".
Зверь я, вот что. А молиться хочу. Я луковку подала. Злодейке такой как я
молиться хочется! Митя, пусть пляшут, не мешай. Все люди на свете хороши,
все до единого. Хорошо на свете. Хоть и скверные мы, а хорошо на свете.
Скверные мы и хорошие, и скверные и хорошие... Нет, скажите, и вас спрошу,
все подойдите, и я спрошу: скажите вы мне все вот что: почему я такая
хорошая? Я ведь хорошая, я очень хорошая... Ну так вот: почему я такая
хорошая? -- Так лепетала Грушенька, хмелея всђ больше и больше, и наконец
прямо объявила, что сейчас сама хочет плясать. Встала с кресел и
пошатнулась: -- Митя, не давай мне больше вина, просить буду -- не давай.
Вино спокойствия не дает. И всђ кружится, и печка, и всђ кружит
что надо мной... Ох, да и впрямь меня надо мучить... Стой! Подожди, потом,
не хочу так... -- оттолкнула она его вдруг: -- Ступай прочь, Митька, пойду
теперь вина напьюсь, пьяна хочу быть, сейчас пьяная плясать пойду, хочу,
хочу!
Она вырвалась от него из-за занавесок. Митя вышел за ней как пьяный. -- "Да
пусть же, пусть, что бы теперь ни случилось -- за минуту одну весь мир
отдам", промелькнуло в его голове. Грушенька в самом деле выпила залпом еще
стакан шампанского и очень вдруг охмелела. Она уселась в кресле, на прежнем
месте, с блаженною улыбкой. Щеки ее запылали, губы разгорелись, сверкавшие
глаза посоловели, страстный взгляд манил. Даже Калганова как будто укусило
что-то за сердце, и он подошел к ней.
-- А ты слышал, как я тебя давеча поцеловала, когда ты спал? -- пролепетала
она ему. -- Опьянела я теперь, вот что... А ты не опьянел? А Митя чего не
пьет? Что ж ты не пьешь, Митя, я выпила, а ты не пьешь...
-- Пьян! И так пьян... от тебя пьян, а теперь и от вина хочу. -- Он выпил
еще стакан и -- странно это ему показалось самому -- только от этого
последнего стакана и охмелел, вдруг охмелел, а до тех пор всђ был трезв,
сам помнил это. С этой минуты всђ завертелось кругом него как в бреду. Он
ходил, смеялся, заговаривал со всеми и всђ это как бы уж не помня себя.
Одно лишь неподвижное и жгучее чувство сказывалось в нем поминутно, "точно
горячий уголь в душе", вспоминал он потом. Он подходил к ней, садился подле
нее, глядел на нее, слушал ее... Она же стала ужасно как словоохотлива,
всех к себе подзывала, манила вдруг к себе какую-нибудь девку из хора, та
подходила, а она или целовала ее и отпускала, или иногда крестила ее рукой.
Еще минутку и она могла заплакать. Развеселял ее очень и "старикашка", как
называла она Максимова. Он поминутно подбегал целовать у нее ручки "и
всякий пальчик", а под конец проплясал еще один танец под одну старую
песенку, которую сам же и пропел. В особенности с жаром подплясывал за
припевом:
Свинушка хрю-хрю, хрю-хрю,
Телочка му-му, му-му,
Уточка ква-ква, ква-ква,
Гусынька га-га, га-га.
Курочка по сенюшкам похаживала,
Тюрю-рю, рю-рю, выговаривала,
Ай, ай выговаривала!
-- Дай ему что-нибудь, Митя, -- говорила Грушенька, -- подари ему, ведь он
бедный. Ах, бедные, обиженные!.. Знаешь, Митя, я в монастырь пойду. Нет,
вправду, когда-нибудь пойду. Мне Алеша сегодня на всю жизнь слова сказал...
Да... А сегодня уж пусть попляшем. Завтра в монастырь, а сегодня попляшем.
Я шалить хочу, добрые люди, ну и что ж такое, бог простит. Кабы богом была,
всех бы людей простила: "милые мои грешнички, с этого дня прощаю всех". А я
пойду прощения просить: "Простите, добрые люди, бабу глупую, вот что".
Зверь я, вот что. А молиться хочу. Я луковку подала. Злодейке такой как я
молиться хочется! Митя, пусть пляшут, не мешай. Все люди на свете хороши,
все до единого. Хорошо на свете. Хоть и скверные мы, а хорошо на свете.
Скверные мы и хорошие, и скверные и хорошие... Нет, скажите, и вас спрошу,
все подойдите, и я спрошу: скажите вы мне все вот что: почему я такая
хорошая? Я ведь хорошая, я очень хорошая... Ну так вот: почему я такая
хорошая? -- Так лепетала Грушенька, хмелея всђ больше и больше, и наконец
прямо объявила, что сейчас сама хочет плясать. Встала с кресел и
пошатнулась: -- Митя, не давай мне больше вина, просить буду -- не давай.
Вино спокойствия не дает. И всђ кружится, и печка, и всђ кружит