: конфетку хочешь, а?
Цыгарочку может хочешь?
-- Папиросочку-с.
-- Выпить не хочешь ли?
-- Я тут ликерцу-с... А шоколатных конфеточек у вас нет-с?
-- Да вот на столе целый воз, выбирай любую, голубиная ты душа!
-- Нет с, я такую-с, чтобы с ванилью... для старичков-с... Хи-хи!
-- Нет, брат, таких особенных нет.
-- Послушайте! -- нагнулся вдруг старичек к самому уху Мити, -- эта вот
девочка-с, Марьюшка-с, хи-хи, как бы мне, если бы можно, с нею
познакомиться, по доброте вашей...
-- Ишь ты чего захотел! Нет, брат, врешь.
-- Я никому ведь зла не делаю-с, -- уныло прошептал Максимов.
-- Ну, хорошо, хорошо. Здесь, брат, только поют и пляшут, а впрочем, чорт!
Подожди... Кушай пока, ешь, пей, веселись. Денег не надо ли?
-- Потом бы разве-с, -- улыбнулся Максимов.
-- Хорошо, хорошо...
Голова горела у Мити. Он вышел в сени на деревянную верхнюю галлерейку,
обходившую изнутри, со двора часть всего строения. Свежий воздух оживил
его. Он стоял один, в темноте, в углу, и вдруг схватил себя обеими руками
за голову. Разбросанные мысли его вдруг соединились, ощущения слились
воедино, и всђ дало свет. Страшный, ужасный свет! "Вот если застрелиться,
так когда же как не теперь?" -- пронеслось в уме его. "Сходить за
пистолетом, принести его сюда и вот в этом самом, грязном и темном углу и
покончить". Почти с минуту он стоял в нерешимости. Давеча, как летел сюда,
сзади него стоял позор, совершенное, содеянное уже им воровство и эта
кровь, кровь!.. Но тогда было легче, о, легче! Ведь уж всђ тогда было
покончено: ее он потерял, уступил, она погибла для него, исчезла, -- о,
приговор тогда был легче ему, по крайней мере казался неминуемым,
необходимым, ибо для чего же было оставаться на свете? А теперь? Теперь
разве то, что тогда? Теперь с одним по крайней мере привидением,
страшилищем, покончено: этот ее "прежний", ее бесспорный, фатальный человек
этот исчез, не оставив следа. Страшное привидение обратилось вдруг во
что-то такое маленькое, такое комическое; его снесли руками в спальню и
заперли на ключ. Оно никогда не воротится. Ей стыдно, и из глаз ее он уже
видит теперь ясно, кого она любит. Ну, вот теперь бы только и жить и... и
нельзя жить, нельзя, о, проклятие! "Боже, оживи поверженного у забора!
Пронеси эту страшную чашу мимо меня! Ведь делал же ты чудеса, господи, для
таких же грешников как и я! Ну что, ну что если старик жив? О, тогда срам
остального позора я уничтожу, я ворочу украденные деньги, я отдам их,
достану из-под земли... Следов позора не останется, кроме как в сердце моем
навеки! Но нет, нет, о, невозможные малодушные мечты! о, проклятие!"
Но всђ же как бы луч какой-то светлой надежды блеснул ему во тьме. Он
сорвался с места и бросился в комнаты -- к ней, к ней опять, к царице его
навеки! "Да неужели один час, одна минута ее любви не стоят всей остальной
жизни, хотя бы и в муках позора?" Этот дикий вопрос захватил его сердце. "К
ней, к ней одной, ее видеть, слушать и ни о чем не думать, обо всем забыть,
хотя бы только на эту ночь, на час, на мгновение!" Пред самым входом в
сени, еще на галлерейке, он столкнулся с хозяином Трифоном Борисычем. Тот
что-то показался ему мрачным и озабоченным и, кажется, шел его разыскивать.
-- Что ты, Борисыч, не меня ли искал?
-- Нет-с, не вас, -- как бы опешил вдруг хозяин, -- зачем мне вас
разыскивать? А вы... где были-с?
-- Что ты такой скучный? не сердишься ли? погоди, скоро спать пойдешь...
Который час-то?
-- Да уж тр
Цыгарочку может хочешь?
-- Папиросочку-с.
-- Выпить не хочешь ли?
-- Я тут ликерцу-с... А шоколатных конфеточек у вас нет-с?
-- Да вот на столе целый воз, выбирай любую, голубиная ты душа!
-- Нет с, я такую-с, чтобы с ванилью... для старичков-с... Хи-хи!
-- Нет, брат, таких особенных нет.
-- Послушайте! -- нагнулся вдруг старичек к самому уху Мити, -- эта вот
девочка-с, Марьюшка-с, хи-хи, как бы мне, если бы можно, с нею
познакомиться, по доброте вашей...
-- Ишь ты чего захотел! Нет, брат, врешь.
-- Я никому ведь зла не делаю-с, -- уныло прошептал Максимов.
-- Ну, хорошо, хорошо. Здесь, брат, только поют и пляшут, а впрочем, чорт!
Подожди... Кушай пока, ешь, пей, веселись. Денег не надо ли?
-- Потом бы разве-с, -- улыбнулся Максимов.
-- Хорошо, хорошо...
Голова горела у Мити. Он вышел в сени на деревянную верхнюю галлерейку,
обходившую изнутри, со двора часть всего строения. Свежий воздух оживил
его. Он стоял один, в темноте, в углу, и вдруг схватил себя обеими руками
за голову. Разбросанные мысли его вдруг соединились, ощущения слились
воедино, и всђ дало свет. Страшный, ужасный свет! "Вот если застрелиться,
так когда же как не теперь?" -- пронеслось в уме его. "Сходить за
пистолетом, принести его сюда и вот в этом самом, грязном и темном углу и
покончить". Почти с минуту он стоял в нерешимости. Давеча, как летел сюда,
сзади него стоял позор, совершенное, содеянное уже им воровство и эта
кровь, кровь!.. Но тогда было легче, о, легче! Ведь уж всђ тогда было
покончено: ее он потерял, уступил, она погибла для него, исчезла, -- о,
приговор тогда был легче ему, по крайней мере казался неминуемым,
необходимым, ибо для чего же было оставаться на свете? А теперь? Теперь
разве то, что тогда? Теперь с одним по крайней мере привидением,
страшилищем, покончено: этот ее "прежний", ее бесспорный, фатальный человек
этот исчез, не оставив следа. Страшное привидение обратилось вдруг во
что-то такое маленькое, такое комическое; его снесли руками в спальню и
заперли на ключ. Оно никогда не воротится. Ей стыдно, и из глаз ее он уже
видит теперь ясно, кого она любит. Ну, вот теперь бы только и жить и... и
нельзя жить, нельзя, о, проклятие! "Боже, оживи поверженного у забора!
Пронеси эту страшную чашу мимо меня! Ведь делал же ты чудеса, господи, для
таких же грешников как и я! Ну что, ну что если старик жив? О, тогда срам
остального позора я уничтожу, я ворочу украденные деньги, я отдам их,
достану из-под земли... Следов позора не останется, кроме как в сердце моем
навеки! Но нет, нет, о, невозможные малодушные мечты! о, проклятие!"
Но всђ же как бы луч какой-то светлой надежды блеснул ему во тьме. Он
сорвался с места и бросился в комнаты -- к ней, к ней опять, к царице его
навеки! "Да неужели один час, одна минута ее любви не стоят всей остальной
жизни, хотя бы и в муках позора?" Этот дикий вопрос захватил его сердце. "К
ней, к ней одной, ее видеть, слушать и ни о чем не думать, обо всем забыть,
хотя бы только на эту ночь, на час, на мгновение!" Пред самым входом в
сени, еще на галлерейке, он столкнулся с хозяином Трифоном Борисычем. Тот
что-то показался ему мрачным и озабоченным и, кажется, шел его разыскивать.
-- Что ты, Борисыч, не меня ли искал?
-- Нет-с, не вас, -- как бы опешил вдруг хозяин, -- зачем мне вас
разыскивать? А вы... где были-с?
-- Что ты такой скучный? не сердишься ли? погоди, скоро спать пойдешь...
Который час-то?
-- Да уж тр