унша) и зорко наблюдавший
по-своему за интересами Мити. В нужные минуты он ласково и подобострастно
останавливал его и уговаривал, не давал ему оделять как "тогда" мужиков
"цыгарками и ренским вином" и, боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на
то, что девки пьют ликер и едят конфеты: "Вшивость лишь одна, Митрий
Федорович, -- говорил он; -- я их коленком всякую напинаю, да еще за честь
почитать прикажу, -- вот они какие!" Митя еще раз вспомянул про Андрея и
велел послать ему пуншу: -- "Я его давеча обидел", -- повторял он
ослабевшим и умиленным голосом. Калганов не хотел было пить, и хор девок
ему сначала не понравился очень, но, выпив еще бокала два шампанского,
страшно развеселился, шагал по комнатам, смеялся и всђ и всех хвалил, и
песни, и музыку. Максимов, блаженный и пьяненький, не покидал его.
Грушенька, тоже начинавшая хмелеть, указывала на Калганова Мите: "Какой он
миленький, какой чудесный мальчик!" И Митя с восторгом бежал целоваться с
Калгановым и Максимовым. О, он многое предчувствовал: ничего еще она ему не
сказала такого и даже видимо нарочно задерживала сказать, изредка только
поглядывая на него ласковым, но горячим глазком. Наконец она вдруг схватила
его крепко за руку и с силой притянула к себе. Сама она сидела тогда в
креслах у дверей.
-- Как это ты давеча вошел-то, а? Как ты вошел-то!.. я так испугалась. Как
же ты меня ему уступить-то хотел, а? Неужто хотел?
-- Счастья твоего губить не хотел! -- в блаженстве лепетал ей Митя. Но ей и
не надо было его ответа:
-- Ну, ступай... веселись, -- отгоняла она его опять, -- да не плачь, опять
позову.
И он убегал, а она принималась опять слушать песни и глядеть на пляску,
следя за ним взглядом, где бы он ни был, но через четверть часа опять
подзывала его, и он опять прибегал.
-- Ну, садись теперь подле, рассказывай, как ты вчера обо мне услышал, что
я сюда поехала; от кого от первого узнал?
И Митя начинал всђ рассказывать, бессвязно, беспорядочно, горячо, но
странно однако же рассказывал, часто вдруг хмурил брови и обрывался.
-- Чего ты хмуришься-то? -- спрашивала она.
-- Ничего... одного больного там оставил. Кабы выздоровел, кабы знал, что
выздоровеет, десять бы лет сейчас моих отдал!
-- Ну, бог с ним, коли больной. Так неужто ты хотел завтра застрелить себя,
экой глупый, да из за чего? Я вот этаких как ты безрассудных люблю, --
лепетала она ему немного отяжелевшим языком. -- Так ты для меня на всђ
пойдешь? А? И неужто ж ты, дурачек, вправду хотел завтра застрелиться! Нет,
погоди пока, завтра я тебе может одно словечко скажу... не сегодня скажу, а
завтра. А ты бы хотел сегодня? Нет, я сегодня не хочу... Ну ступай, ступай
теперь, веселись.
Раз однако она подозвала его как бы в недоумении и озабоченно.
-- Чего тебе грустно? Я вижу, тебе грустно... Нет, уж я вижу, -- прибавила
она, зорко вглядываясь в его глаза. -- Хоть ты там и целуешься с мужиками и
кричишь, а я что-то вижу. Нет, ты веселись, я весела и ты веселись... Я
кого-то здесь люблю, угадай кого?.. Ай, посмотри: мальчик-то мой заснул,
охмелел сердечный.
Она говорила про Калганова: тот действительно охмелел и заснул на
мгновение, сидя на диване. И не от одного хмеля заснул, ему стало вдруг
отчего-то грустно или, как он говорил, "скучно". Сильно обескуражили его
под конец и песни девок, начинавшие переходить, постепенно с попойкой, в
нечто слишком уже скоромное и разнузданное. Да и пляски их тоже: две девки
переоделись в медведей, а Степанида, б
по-своему за интересами Мити. В нужные минуты он ласково и подобострастно
останавливал его и уговаривал, не давал ему оделять как "тогда" мужиков
"цыгарками и ренским вином" и, боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на
то, что девки пьют ликер и едят конфеты: "Вшивость лишь одна, Митрий
Федорович, -- говорил он; -- я их коленком всякую напинаю, да еще за честь
почитать прикажу, -- вот они какие!" Митя еще раз вспомянул про Андрея и
велел послать ему пуншу: -- "Я его давеча обидел", -- повторял он
ослабевшим и умиленным голосом. Калганов не хотел было пить, и хор девок
ему сначала не понравился очень, но, выпив еще бокала два шампанского,
страшно развеселился, шагал по комнатам, смеялся и всђ и всех хвалил, и
песни, и музыку. Максимов, блаженный и пьяненький, не покидал его.
Грушенька, тоже начинавшая хмелеть, указывала на Калганова Мите: "Какой он
миленький, какой чудесный мальчик!" И Митя с восторгом бежал целоваться с
Калгановым и Максимовым. О, он многое предчувствовал: ничего еще она ему не
сказала такого и даже видимо нарочно задерживала сказать, изредка только
поглядывая на него ласковым, но горячим глазком. Наконец она вдруг схватила
его крепко за руку и с силой притянула к себе. Сама она сидела тогда в
креслах у дверей.
-- Как это ты давеча вошел-то, а? Как ты вошел-то!.. я так испугалась. Как
же ты меня ему уступить-то хотел, а? Неужто хотел?
-- Счастья твоего губить не хотел! -- в блаженстве лепетал ей Митя. Но ей и
не надо было его ответа:
-- Ну, ступай... веселись, -- отгоняла она его опять, -- да не плачь, опять
позову.
И он убегал, а она принималась опять слушать песни и глядеть на пляску,
следя за ним взглядом, где бы он ни был, но через четверть часа опять
подзывала его, и он опять прибегал.
-- Ну, садись теперь подле, рассказывай, как ты вчера обо мне услышал, что
я сюда поехала; от кого от первого узнал?
И Митя начинал всђ рассказывать, бессвязно, беспорядочно, горячо, но
странно однако же рассказывал, часто вдруг хмурил брови и обрывался.
-- Чего ты хмуришься-то? -- спрашивала она.
-- Ничего... одного больного там оставил. Кабы выздоровел, кабы знал, что
выздоровеет, десять бы лет сейчас моих отдал!
-- Ну, бог с ним, коли больной. Так неужто ты хотел завтра застрелить себя,
экой глупый, да из за чего? Я вот этаких как ты безрассудных люблю, --
лепетала она ему немного отяжелевшим языком. -- Так ты для меня на всђ
пойдешь? А? И неужто ж ты, дурачек, вправду хотел завтра застрелиться! Нет,
погоди пока, завтра я тебе может одно словечко скажу... не сегодня скажу, а
завтра. А ты бы хотел сегодня? Нет, я сегодня не хочу... Ну ступай, ступай
теперь, веселись.
Раз однако она подозвала его как бы в недоумении и озабоченно.
-- Чего тебе грустно? Я вижу, тебе грустно... Нет, уж я вижу, -- прибавила
она, зорко вглядываясь в его глаза. -- Хоть ты там и целуешься с мужиками и
кричишь, а я что-то вижу. Нет, ты веселись, я весела и ты веселись... Я
кого-то здесь люблю, угадай кого?.. Ай, посмотри: мальчик-то мой заснул,
охмелел сердечный.
Она говорила про Калганова: тот действительно охмелел и заснул на
мгновение, сидя на диване. И не от одного хмеля заснул, ему стало вдруг
отчего-то грустно или, как он говорил, "скучно". Сильно обескуражили его
под конец и песни девок, начинавшие переходить, постепенно с попойкой, в
нечто слишком уже скоромное и разнузданное. Да и пляски их тоже: две девки
переоделись в медведей, а Степанида, б