Ясневельможный, не угодно ли туда же? Пшепрашам!
-- Батюшка, Митрий Федорович, -- возгласил Трифон Борисыч, -- да отбери ты
у них деньги-то, то, что им проиграл! Ведь всђ равно что воровством с тебя
взяли.
-- Я свои пятьдесят рублей не хочу отбирать, -- отозвался вдруг Калганов.
-- И я свои двести, и я не хочу! -- воскликнул Митя, -- ни за что не
отберу, пусть ему в утешенье останутся.
-- Славно, Митя! Молодец, Митя! -- крикнула Грушенька, и страшно злобная
нотка прозвенела в ее восклицании. Маленький пан, багровый от ярости, но
нисколько не потерявший своей сановитости, направился было к двери, но
остановился и вдруг проговорил, обращаясь ко Грушеньке:
-- Пани, ежели хцешь исьць за мною, идзьмы, если не -- бывай здрова! (Пани,
если хочешь идти за мной -- пойдем, а если нет -- то прощай!)
И важно, пыхтя от негодования и амбиции, прошел в дверь. Человек был с
характером: он еще после всего происшедшего не терял надежды, что пани
пойдет за ним, -- до того ценил себя. Митя прихлопнул за ним дверь.
-- Заприте их на ключ, -- сказал Калганов. Но замок щелкнул с их стороны,
они заперлись сами.
-- Славно! -- злобно и беспощадно крикнула опять Грушенька, -- Славно! Туда
и дорога!
VIII. БРЕД.
Началась почти оргия, пир на весь мир. Грушенька закричала первая, чтоб ей
дали вина: "Пить хочу, совсем пьяная хочу напиться, чтобы как прежде,
помнишь, Митя, помнишь, как мы здесь тогда спознавались!" Сам же Митя был
как в бреду и предчувствовал "свое счастье". Грушенька его впрочем от себя
беспрерывно отгоняла: "Ступай, веселись, скажи им, чтобы плясали, чтобы все
веселились, "ходи изба, ходи печь", как тогда, как тогда!" -- продолжала
она восклицать. Была она ужасно возбуждена. И Митя бросался распоряжаться.
Хор собрался в соседней комнате. Та же комната, в которой до сих пор
сидели, была к тому же и тесна, разгорожена надвое ситцевою занавеской, за
которою опять-таки помещалась огромная кровать с пухлою периной и с такими
же ситцевыми подушками горкой. Да и во всех четырех "чистых" комнатах этого
дома везде были кровати. Грушенька расположилась в самых дверях, Митя ей
принес сюда кресло: так же точно сидела она и "тогда", в день их первого
здесь кутежа, и смотрела отсюда на хор и на пляску. Девки собрались все
тогдашние же; жидки со скрипками и цитрами тоже прибыли, а наконец-то
прибыл и столь ожидаемый воз на тройке с винами и припасами. Митя суетился.
В комнату входили глядеть и посторонние, мужики и бабы, уже спавшие, но
пробудившиеся и почуявшие небывалое угощение, как и месяц назад. Митя
здоровался и обнимался со знакомыми, припоминал лица, откупоривал бутылки и
наливал всем кому попало. На шампанское зарились очень только девки,
мужикам же нравился больше ром и коньяк и особенно горячий пунш. Митя
распорядился, чтобы был сварен шоколад на всех девок и чтобы не
переводились всю ночь и кипели три самовара для чаю и пунша на всякого
приходящего: кто хочет, пусть и угощается. Одним словом, началось нечто
беспорядочное и нелепое, но Митя был как бы в своем родном элементе, и чем
нелепее всђ становилось, тем больше он оживлялся духом. Попроси у него
какой-нибудь мужик в те минуты денег, он тотчас же вытащил бы всю свою
пачку и стал бы раздавать направо и налево без счету. Вот почему, вероятно,
чтоб уберечь Митю, сновал кругом его почти безотлучно хозяин, Трифон
Борисыч, совсем уж кажется раздумавший ложиться спать в эту ночь, пивший
однако мало (всего только выкушал один стаканчик п
-- Батюшка, Митрий Федорович, -- возгласил Трифон Борисыч, -- да отбери ты
у них деньги-то, то, что им проиграл! Ведь всђ равно что воровством с тебя
взяли.
-- Я свои пятьдесят рублей не хочу отбирать, -- отозвался вдруг Калганов.
-- И я свои двести, и я не хочу! -- воскликнул Митя, -- ни за что не
отберу, пусть ему в утешенье останутся.
-- Славно, Митя! Молодец, Митя! -- крикнула Грушенька, и страшно злобная
нотка прозвенела в ее восклицании. Маленький пан, багровый от ярости, но
нисколько не потерявший своей сановитости, направился было к двери, но
остановился и вдруг проговорил, обращаясь ко Грушеньке:
-- Пани, ежели хцешь исьць за мною, идзьмы, если не -- бывай здрова! (Пани,
если хочешь идти за мной -- пойдем, а если нет -- то прощай!)
И важно, пыхтя от негодования и амбиции, прошел в дверь. Человек был с
характером: он еще после всего происшедшего не терял надежды, что пани
пойдет за ним, -- до того ценил себя. Митя прихлопнул за ним дверь.
-- Заприте их на ключ, -- сказал Калганов. Но замок щелкнул с их стороны,
они заперлись сами.
-- Славно! -- злобно и беспощадно крикнула опять Грушенька, -- Славно! Туда
и дорога!
VIII. БРЕД.
Началась почти оргия, пир на весь мир. Грушенька закричала первая, чтоб ей
дали вина: "Пить хочу, совсем пьяная хочу напиться, чтобы как прежде,
помнишь, Митя, помнишь, как мы здесь тогда спознавались!" Сам же Митя был
как в бреду и предчувствовал "свое счастье". Грушенька его впрочем от себя
беспрерывно отгоняла: "Ступай, веселись, скажи им, чтобы плясали, чтобы все
веселились, "ходи изба, ходи печь", как тогда, как тогда!" -- продолжала
она восклицать. Была она ужасно возбуждена. И Митя бросался распоряжаться.
Хор собрался в соседней комнате. Та же комната, в которой до сих пор
сидели, была к тому же и тесна, разгорожена надвое ситцевою занавеской, за
которою опять-таки помещалась огромная кровать с пухлою периной и с такими
же ситцевыми подушками горкой. Да и во всех четырех "чистых" комнатах этого
дома везде были кровати. Грушенька расположилась в самых дверях, Митя ей
принес сюда кресло: так же точно сидела она и "тогда", в день их первого
здесь кутежа, и смотрела отсюда на хор и на пляску. Девки собрались все
тогдашние же; жидки со скрипками и цитрами тоже прибыли, а наконец-то
прибыл и столь ожидаемый воз на тройке с винами и припасами. Митя суетился.
В комнату входили глядеть и посторонние, мужики и бабы, уже спавшие, но
пробудившиеся и почуявшие небывалое угощение, как и месяц назад. Митя
здоровался и обнимался со знакомыми, припоминал лица, откупоривал бутылки и
наливал всем кому попало. На шампанское зарились очень только девки,
мужикам же нравился больше ром и коньяк и особенно горячий пунш. Митя
распорядился, чтобы был сварен шоколад на всех девок и чтобы не
переводились всю ночь и кипели три самовара для чаю и пунша на всякого
приходящего: кто хочет, пусть и угощается. Одним словом, началось нечто
беспорядочное и нелепое, но Митя был как бы в своем родном элементе, и чем
нелепее всђ становилось, тем больше он оживлялся духом. Попроси у него
какой-нибудь мужик в те минуты денег, он тотчас же вытащил бы всю свою
пачку и стал бы раздавать направо и налево без счету. Вот почему, вероятно,
чтоб уберечь Митю, сновал кругом его почти безотлучно хозяин, Трифон
Борисыч, совсем уж кажется раздумавший ложиться спать в эту ночь, пивший
однако мало (всего только выкушал один стаканчик п