которым виднелись два претоненькие
востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни
малейших пока вопросов. Даже очень дрянненький паричек пана, сделанный в
Сибири с преглупо зачесанными вперед височками, не поразил особенно Митю:
"значит так и надо, коли парик", блаженно продолжал он созерцать. Другой же
пан, сидевший у стены, более молодой, чем пан на диване, смотревший на всю
компанию дерзко и задорно и с молчаливым презрением слушавший общий
разговор, опять-таки поразил Митю только очень высоким своим ростом, ужасно
непропорциональным с паном, сидевшим на диване. "Коли встанет на ноги,
будет вершков одиннадцати", мелькнуло в голове Мити. Мелькнуло у него тоже,
что этот высокий пан, вероятно, друг и приспешник пану на диване, как бы
"телохранитель его", и что маленький пан с трубкой конечно командует паном
высоким. Но и это всђ казалось Мите ужасно как хорошо и бесспорно. В
маленькой собачке замерло всякое соперничество. В Грушеньке и в загадочном
тоне нескольких фраз ее он еще ничего не понял; а понимал лишь, сотрясаясь
всем сердцем своим, что она к нему ласкова, что она его "простила", и подле
себя посадила. Он был вне себя от восхищения, увидев, как она хлебнула из
стакана вино. Молчание компании как бы вдруг однако поразило его, и он стал
обводить всех ожидающими чего-то глазами: "чт[OACUTE] же мы однако сидим,
чт[OACUTE] же вы ничего не начинаете, господа?" как бы говорил осклабленный
взор его.
-- Да вот он всђ врет, и мы тут всђ смеялись, -- начал вдруг Калганов,
точно угадав его мысль и показывая на Максимова.
Митя стремительно уставился на Калганова и потом тотчас же на Максимова.
-- Врет? -- рассмеялся он своим коротким деревянным смехом, тотчас же
чему-то обрадовавшись, -- ха-ха!
-- Да. Представьте, он утверждает, что будто бы вся наша кавалерия в
двадцатых годах переженилась на польках; но это ужасный вздор, не правда
ли?
-- На польках? -- подхватил опять Митя и уже в решительном восхищении.
Калганов очень хорошо понимал отношения Мити к Грушеньке, догадывался и о
пане, но его всђ это не так занимало, даже может быть вовсе не занимало, а
занимал его всего более Максимов. Попал он сюда с Максимовым случайно и
панов встретил здесь на постоялом дворе в первый раз в жизни. Грушеньку же
знал прежде и раз даже был у нее с кем-то; тогда он ей не понравился. Но
здесь она очень ласково на него поглядывала; до приезда Мити даже ласкала
его, но он как-то оставался бесчувственным. Это был молодой человек, лет не
более двадцати, щегольски одетый, с очень милым беленьким личиком и с
прекрасными густыми русыми волосами. Но на этом беленьком личике были
прелестные светлоголубые глаза, с умным, а иногда и с глубоким выражением,
не по возрасту даже, несмотря на то, что молодой человек иногда говорил и
смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это
сознавая. Вообще он был очень своеобразен, даже капризен, хотя всегда
ласков. Иногда в выражении лица его мелькало что-то неподвижное и упрямое:
он глядел на вас, слушал, а сам как будто упорно мечтал о чем-то своем. То
становился вял и ленив, то вдруг начинал волноваться иногда повидимому от
самой пустой причины.
-- Вообразите, я его уже четыре дня вожу с собою, -- продолжал он, немного
как бы растягивая лениво слова, но безо всякого фатовства, а совершенно
натурально. -- Помните, с тех пор, как ваш брат его тогда из коляски
вытолкнул и он полетел. Тогда он меня очень этим заинтересовал, и
востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни
малейших пока вопросов. Даже очень дрянненький паричек пана, сделанный в
Сибири с преглупо зачесанными вперед височками, не поразил особенно Митю:
"значит так и надо, коли парик", блаженно продолжал он созерцать. Другой же
пан, сидевший у стены, более молодой, чем пан на диване, смотревший на всю
компанию дерзко и задорно и с молчаливым презрением слушавший общий
разговор, опять-таки поразил Митю только очень высоким своим ростом, ужасно
непропорциональным с паном, сидевшим на диване. "Коли встанет на ноги,
будет вершков одиннадцати", мелькнуло в голове Мити. Мелькнуло у него тоже,
что этот высокий пан, вероятно, друг и приспешник пану на диване, как бы
"телохранитель его", и что маленький пан с трубкой конечно командует паном
высоким. Но и это всђ казалось Мите ужасно как хорошо и бесспорно. В
маленькой собачке замерло всякое соперничество. В Грушеньке и в загадочном
тоне нескольких фраз ее он еще ничего не понял; а понимал лишь, сотрясаясь
всем сердцем своим, что она к нему ласкова, что она его "простила", и подле
себя посадила. Он был вне себя от восхищения, увидев, как она хлебнула из
стакана вино. Молчание компании как бы вдруг однако поразило его, и он стал
обводить всех ожидающими чего-то глазами: "чт[OACUTE] же мы однако сидим,
чт[OACUTE] же вы ничего не начинаете, господа?" как бы говорил осклабленный
взор его.
-- Да вот он всђ врет, и мы тут всђ смеялись, -- начал вдруг Калганов,
точно угадав его мысль и показывая на Максимова.
Митя стремительно уставился на Калганова и потом тотчас же на Максимова.
-- Врет? -- рассмеялся он своим коротким деревянным смехом, тотчас же
чему-то обрадовавшись, -- ха-ха!
-- Да. Представьте, он утверждает, что будто бы вся наша кавалерия в
двадцатых годах переженилась на польках; но это ужасный вздор, не правда
ли?
-- На польках? -- подхватил опять Митя и уже в решительном восхищении.
Калганов очень хорошо понимал отношения Мити к Грушеньке, догадывался и о
пане, но его всђ это не так занимало, даже может быть вовсе не занимало, а
занимал его всего более Максимов. Попал он сюда с Максимовым случайно и
панов встретил здесь на постоялом дворе в первый раз в жизни. Грушеньку же
знал прежде и раз даже был у нее с кем-то; тогда он ей не понравился. Но
здесь она очень ласково на него поглядывала; до приезда Мити даже ласкала
его, но он как-то оставался бесчувственным. Это был молодой человек, лет не
более двадцати, щегольски одетый, с очень милым беленьким личиком и с
прекрасными густыми русыми волосами. Но на этом беленьком личике были
прелестные светлоголубые глаза, с умным, а иногда и с глубоким выражением,
не по возрасту даже, несмотря на то, что молодой человек иногда говорил и
смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это
сознавая. Вообще он был очень своеобразен, даже капризен, хотя всегда
ласков. Иногда в выражении лица его мелькало что-то неподвижное и упрямое:
он глядел на вас, слушал, а сам как будто упорно мечтал о чем-то своем. То
становился вял и ленив, то вдруг начинал волноваться иногда повидимому от
самой пустой причины.
-- Вообразите, я его уже четыре дня вожу с собою, -- продолжал он, немного
как бы растягивая лениво слова, но безо всякого фатовства, а совершенно
натурально. -- Помните, с тех пор, как ваш брат его тогда из коляски
вытолкнул и он полетел. Тогда он меня очень этим заинтересовал, и