фон Борисыч, говори теперь самое главное: чт[OACUTE]
она, как она?
-- Да вот давеча прибыла и сидит с ними.
-- Весела? Смеется?
-- Нет, кажись не очень смеется... Даже скучная совсем сидит, молодому
человеку волосы расчесывала.
-- Это поляку, офицеру?
-- Да какой же он молодой, да и не офицер он вовсе; нет, сударь, не ему, а
Миусовскому племяннику этому, молодому-то... вот только имя забыл.
-- Калганов?
-- Именно Калганов.
-- Хорошо, сам решу. В карты играют?
-- Играли, да перестали, чай отпили, наливки чиновник потребовал.
-- Стой, Трифон Борисыч, стой, душа, сам решу. Теперь отвечай самое
главное: нет цыган?
-- Цыган теперь вовсе не слышно, Дмитрий Федорович, согнало начальство, а
вот жиды здесь есть, на цымбалах играют и на скрипках, в Рождественской,
так это можно бы за ними хоша и теперь послать. Прибудут.
-- Послать, непременно послать! -- вскричал Митя. -- А девок можно поднять
как тогда, Марью особенно, Степаниду тоже, Арину. Двести рублей за хор!
-- Да за этакие деньги я всђ село тебе подыму, хоть и полегли теперь
дрыхнуть. Да и стоят ли, батюшка Дмитрий Федорович, здешние мужики такой
ласки, али вот девки? Этакой подлости да грубости такую сумму определять!
Ему ли, нашему мужику, цыгарки курить, а ты им давал. Ведь от него смердит,
от разбойника. А девки все, сколько их ни есть, вшивые. Да я своих дочерей
тебе даром подыму, не то что за такую сумму, полегли только спать теперь,
так я их ногой в спину напинаю да для тебя петь заставлю. Мужиков намедни
шампанским поили, э-эх!
Трифон Борисыч напрасно сожалел Митю: он тогда у него сам с полдюжины
бутылок шампанского утаил, а под столом сторублевую бумажку поднял и зажал
себе в кулак. Так и осталась она у него в кулаке.
-- Трифон Борисыч, растряс я тогда не одну здесь тысячку. Помнишь?
-- Растрясли, голубчик, как вас не вспомнить, три тысячки у нас небось
оставили.
-- Ну, так и теперь с тем приехал, видишь.
И он вынул и поднес к самому носу хозяина свою пачку кредиток.
-- Теперь слушай и понимай: через час вино придет, закуски, пироги и
конфеты, -- всђ тотчас же туда на верх. Этот ящик, что у Андрея, туда тоже
сейчас на верх, раскрыть и тотчас же шампанское подавать... А главное --
девок, девок, и Марью чтобы непременно...
Он повернулся к телеге и вытащил из-под сиденья свой ящик с пистолетами.
-- Расчет, Андрей, принимай! Вот тебе пятнадцать рублей за тройку, а вот
пятьдесят на водку... за готовность, за любовь твою... Помни барина
Карамазова!
-- Боюсь я, барин... -- заколебался Андрей, -- пять рублей на чай
пожалуйте, а больше не приму. Трифон Борисыч свидетелем. Уж простите глупое
слово мое...
-- Чего боишься, -- обмерил его взглядом Митя, -- ну и чорт с тобой коли
так! -- крикнул он, бросая ему пять рублей. -- Теперь, Трифон Борисыч,
проводи меня тихо и дай мне на них на всех перво-на-перво глазком глянуть,
так чтоб они меня не заметили. Где они там, в голубой комнате?
Трифон Борисыч опасливо поглядел на Митю, но тотчас же послушно исполнил
требуемое: осторожно провел его в сени, сам вошел в большую первую комнату,
соседнюю с той, в которой сидели гости, и вынес из нее свечу. Затем
потихоньку ввел Митю и поставил его в углу, в темноте, откуда бы он мог
свободно разглядеть собеседников ими невидимый. Но Митя недолго глядел, да
и не мог разглядывать: он увидел ее и сердце его застучало, в глазах
помутилось. Она сидела за столом сбоку, в креслах, а рядом с нею, на
диване, хоро
она, как она?
-- Да вот давеча прибыла и сидит с ними.
-- Весела? Смеется?
-- Нет, кажись не очень смеется... Даже скучная совсем сидит, молодому
человеку волосы расчесывала.
-- Это поляку, офицеру?
-- Да какой же он молодой, да и не офицер он вовсе; нет, сударь, не ему, а
Миусовскому племяннику этому, молодому-то... вот только имя забыл.
-- Калганов?
-- Именно Калганов.
-- Хорошо, сам решу. В карты играют?
-- Играли, да перестали, чай отпили, наливки чиновник потребовал.
-- Стой, Трифон Борисыч, стой, душа, сам решу. Теперь отвечай самое
главное: нет цыган?
-- Цыган теперь вовсе не слышно, Дмитрий Федорович, согнало начальство, а
вот жиды здесь есть, на цымбалах играют и на скрипках, в Рождественской,
так это можно бы за ними хоша и теперь послать. Прибудут.
-- Послать, непременно послать! -- вскричал Митя. -- А девок можно поднять
как тогда, Марью особенно, Степаниду тоже, Арину. Двести рублей за хор!
-- Да за этакие деньги я всђ село тебе подыму, хоть и полегли теперь
дрыхнуть. Да и стоят ли, батюшка Дмитрий Федорович, здешние мужики такой
ласки, али вот девки? Этакой подлости да грубости такую сумму определять!
Ему ли, нашему мужику, цыгарки курить, а ты им давал. Ведь от него смердит,
от разбойника. А девки все, сколько их ни есть, вшивые. Да я своих дочерей
тебе даром подыму, не то что за такую сумму, полегли только спать теперь,
так я их ногой в спину напинаю да для тебя петь заставлю. Мужиков намедни
шампанским поили, э-эх!
Трифон Борисыч напрасно сожалел Митю: он тогда у него сам с полдюжины
бутылок шампанского утаил, а под столом сторублевую бумажку поднял и зажал
себе в кулак. Так и осталась она у него в кулаке.
-- Трифон Борисыч, растряс я тогда не одну здесь тысячку. Помнишь?
-- Растрясли, голубчик, как вас не вспомнить, три тысячки у нас небось
оставили.
-- Ну, так и теперь с тем приехал, видишь.
И он вынул и поднес к самому носу хозяина свою пачку кредиток.
-- Теперь слушай и понимай: через час вино придет, закуски, пироги и
конфеты, -- всђ тотчас же туда на верх. Этот ящик, что у Андрея, туда тоже
сейчас на верх, раскрыть и тотчас же шампанское подавать... А главное --
девок, девок, и Марью чтобы непременно...
Он повернулся к телеге и вытащил из-под сиденья свой ящик с пистолетами.
-- Расчет, Андрей, принимай! Вот тебе пятнадцать рублей за тройку, а вот
пятьдесят на водку... за готовность, за любовь твою... Помни барина
Карамазова!
-- Боюсь я, барин... -- заколебался Андрей, -- пять рублей на чай
пожалуйте, а больше не приму. Трифон Борисыч свидетелем. Уж простите глупое
слово мое...
-- Чего боишься, -- обмерил его взглядом Митя, -- ну и чорт с тобой коли
так! -- крикнул он, бросая ему пять рублей. -- Теперь, Трифон Борисыч,
проводи меня тихо и дай мне на них на всех перво-на-перво глазком глянуть,
так чтоб они меня не заметили. Где они там, в голубой комнате?
Трифон Борисыч опасливо поглядел на Митю, но тотчас же послушно исполнил
требуемое: осторожно провел его в сени, сам вошел в большую первую комнату,
соседнюю с той, в которой сидели гости, и вынес из нее свечу. Затем
потихоньку ввел Митю и поставил его в углу, в темноте, откуда бы он мог
свободно разглядеть собеседников ими невидимый. Но Митя недолго глядел, да
и не мог разглядывать: он увидел ее и сердце его застучало, в глазах
помутилось. Она сидела за столом сбоку, в креслах, а рядом с нею, на
диване, хоро