шенький собою и еще очень молодой Калганов; она держала его за
руку и, кажется, смеялась, а тот, не глядя на нее, что-то громко говорил,
как будто с досадой, сидевшему чрез стол напротив Грушеньки Максимову.
Максимов же чему-то очень смеялся. На диване сидел он, а подле дивана, на
стуле, у стены, какой-то другой незнакомец. Тот, который сидел на диване
развалясь, курил трубку, и у Мити лишь промелькнуло, что это какой-то
толстоватый и широколицый человечек, ростом должно быть невысокий и как
будто на что-то сердитый. Товарищ же его, другой незнакомец, показался Мите
что-то уж чрезвычайно высокого роста; но более он ничего не мог разглядеть.
Дух у него захватило. И минуты он не смог выстоять, поставил ящик на комод
и прямо, холодея и замирая, направился в голубую комнату к собеседникам.
-- Ай! -- взвизгнула в испуге Грушенька, заметив его первая.
VII. ПРЕЖНИЙ И БЕССПОРНЫЙ.
Митя скорыми и длинными своими шагами подступил вплоть к столу.
-- Господа, -- начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове,
-- я... я ничего! Не бойтесь, -- воскликнул он, -- я ведь ничего, ничего,
-- повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону
Калганова и крепко уцепилась за его руку. -- Я... Я тоже еду. Я до утра.
Господа, проезжему путешественнику... можно с вами до утра? Только до утра,
в последний раз, в этой самой комнате?
Это уже он докончил, обращаясь к толстенькому человечку, сидевшему на
диване с трубкой. Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес:
-- Пане, мы здесь приватно. Имеются иные покои.
-- Да это вы, Дмитрий Федорович, да чего это вы? -- отозвался вдруг
Калганов, -- да садитесь с нами, здравствуйте!
-- Здравствуйте, дорогой человек... и бесценный! Я всегда уважал вас... --
радостно и стремительно отозвался Митя, тотчас же протянув ему через стол
свою руку.
-- Ай, как вы крепко пожали! Совсем сломали пальцы, -- засмеялся Калганов.
-- Вот он так всегда жмет, всегда так! -- весело отозвалась, еще робко
улыбаясь, Грушенька, кажется вдруг убедившаяся по виду Мити, что тот не
будет буянить, с ужасным любопытством и всђ еще с беспокойством в него
вглядываясь. Было что-то в нем чрезвычайно ее поразившее, да и вовсе не
ожидала она от него, что в такую минуту он так войдет и так заговорит.
-- Здравствуйте-с, -- сладко отозвался слева и помещик Максимов. Митя
бросился и к нему.
-- Здравствуйте, и вы тут, как я рад, что и вы тут! Господа, господа, я...
(Он снова обратился к пану с трубкой, видимо принимая его за главного здесь
человека.) Я летел... Я хотел последний день и последний час мой провести в
этой комнате, в этой самой комнате... где и я обожал... мою царицу!..
Прости, пане! -- крикнул он исступленно, -- я летел и дал клятву... О, не
бойтесь, последняя ночь моя! Выпьем, пане, мировую! Сейчас подадут вино...
Я привез вот это.
(Он вдруг для чего-то вытащил свою пачку кредиток.) -- Позволь, пане! Я
хочу музыки, грому, гаму, всего что прежде... Но червь, ненужный червь
проползет по земле, и его не будет! День моей радости помяну в последнюю
ночь мою!..
Он почти задохся; он многое, многое хотел сказать, но выскочили одни
странные восклицания. Пан неподвижно смотрел на него, на пачку его
кредиток, смотрел на Грушеньку и был в видимом недоумении.
-- Ежели поволит моя крулева... -- начал было он.
-- Да что крулева, это королева, что ли? -- перебила вдруг Грушенька. -- И
смешно мне на вас, как вы все говорите. Садись, Митя, и
руку и, кажется, смеялась, а тот, не глядя на нее, что-то громко говорил,
как будто с досадой, сидевшему чрез стол напротив Грушеньки Максимову.
Максимов же чему-то очень смеялся. На диване сидел он, а подле дивана, на
стуле, у стены, какой-то другой незнакомец. Тот, который сидел на диване
развалясь, курил трубку, и у Мити лишь промелькнуло, что это какой-то
толстоватый и широколицый человечек, ростом должно быть невысокий и как
будто на что-то сердитый. Товарищ же его, другой незнакомец, показался Мите
что-то уж чрезвычайно высокого роста; но более он ничего не мог разглядеть.
Дух у него захватило. И минуты он не смог выстоять, поставил ящик на комод
и прямо, холодея и замирая, направился в голубую комнату к собеседникам.
-- Ай! -- взвизгнула в испуге Грушенька, заметив его первая.
VII. ПРЕЖНИЙ И БЕССПОРНЫЙ.
Митя скорыми и длинными своими шагами подступил вплоть к столу.
-- Господа, -- начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове,
-- я... я ничего! Не бойтесь, -- воскликнул он, -- я ведь ничего, ничего,
-- повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону
Калганова и крепко уцепилась за его руку. -- Я... Я тоже еду. Я до утра.
Господа, проезжему путешественнику... можно с вами до утра? Только до утра,
в последний раз, в этой самой комнате?
Это уже он докончил, обращаясь к толстенькому человечку, сидевшему на
диване с трубкой. Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес:
-- Пане, мы здесь приватно. Имеются иные покои.
-- Да это вы, Дмитрий Федорович, да чего это вы? -- отозвался вдруг
Калганов, -- да садитесь с нами, здравствуйте!
-- Здравствуйте, дорогой человек... и бесценный! Я всегда уважал вас... --
радостно и стремительно отозвался Митя, тотчас же протянув ему через стол
свою руку.
-- Ай, как вы крепко пожали! Совсем сломали пальцы, -- засмеялся Калганов.
-- Вот он так всегда жмет, всегда так! -- весело отозвалась, еще робко
улыбаясь, Грушенька, кажется вдруг убедившаяся по виду Мити, что тот не
будет буянить, с ужасным любопытством и всђ еще с беспокойством в него
вглядываясь. Было что-то в нем чрезвычайно ее поразившее, да и вовсе не
ожидала она от него, что в такую минуту он так войдет и так заговорит.
-- Здравствуйте-с, -- сладко отозвался слева и помещик Максимов. Митя
бросился и к нему.
-- Здравствуйте, и вы тут, как я рад, что и вы тут! Господа, господа, я...
(Он снова обратился к пану с трубкой, видимо принимая его за главного здесь
человека.) Я летел... Я хотел последний день и последний час мой провести в
этой комнате, в этой самой комнате... где и я обожал... мою царицу!..
Прости, пане! -- крикнул он исступленно, -- я летел и дал клятву... О, не
бойтесь, последняя ночь моя! Выпьем, пане, мировую! Сейчас подадут вино...
Я привез вот это.
(Он вдруг для чего-то вытащил свою пачку кредиток.) -- Позволь, пане! Я
хочу музыки, грому, гаму, всего что прежде... Но червь, ненужный червь
проползет по земле, и его не будет! День моей радости помяну в последнюю
ночь мою!..
Он почти задохся; он многое, многое хотел сказать, но выскочили одни
странные восклицания. Пан неподвижно смотрел на него, на пачку его
кредиток, смотрел на Грушеньку и был в видимом недоумении.
-- Ежели поволит моя крулева... -- начал было он.
-- Да что крулева, это королева, что ли? -- перебила вдруг Грушенька. -- И
смешно мне на вас, как вы все говорите. Садись, Митя, и