ругую сказал,
очень известную всем образованным людям, едкую-с:
Ты Сафо, я Фаон, об этом я не спорю,
Но к моему ты горю
Пути не знаешь к морю.
Они еще пуще обиделись и начали меня неприлично за это ругать, а я как раз,
на беду себе, чтобы поправить обстоятельства, тут и рассказал очень
образованный анекдот про Пирона, как его не приняли во французскую
академию, а он, чтоб отмстить, написал свою эпитафию для надгробного камня:
Ci-git Piron qui ne fut rien
Pas meme academicien.
Они взяли да меня и высекли.
-- Да за чт[OACUTE] же, за чт[OACUTE]?
-- За образование мое. Мало ли из-за чего люди могут человека высечь, --
кротко и нравоучительно заключил Максимов.
-- Э, полно, скверно всђ это, не хочу слушать, я думала, что веселое будет,
-- оборвала вдруг Грушенька. Митя всполохнулся и тотчас же перестал
смеяться. Высокий пан поднялся с места и с высокомерным видом скучающего не
в своей компании человека, начал шагать по комнате из угла в угол, заложив
за спину руки.
-- Ишь зашагал! -- презрительно поглядела на него Грушенька. Митя
забеспокоился, к тому же заметил, что пан на диване с раздражительным видом
поглядывает на него.
-- Пан, -- крикнул Митя, -- выпьем, пане! И с другим паном тоже: выпьем,
панове! -- Он мигом сдвинул три стакана и разлил в них шампанское.
-- За Польшу, панове, пью за вашу Польшу, за польский край! -- воскликнул
Митя.
-- Бардзо ми то мило, пане, выпием (это мне очень приятно, пане, выпьем),
-- важно и благосклонно проговорил пан на диване и взял свой стакан.
-- И другой пан, как его, эй, ясневельможный, бери стакан! -- хлопотал
Митя.
-- Пан Врублевский, -- подсказал пан на диване. Пан Врублевский,
раскачиваясь, подошел к столу и стоя принял свой стакан.
-- За Польшу, панове, ура! -- прокричал Митя, подняв стакан.
Все трое выпили. Митя схватил бутылку и тотчас же налил опять три стакана.
-- Теперь за Россию, панове, и побратаемся!
-- Налей и нам, -- сказала Грушенька, -- за Россию и я хочу пить.
-- И я, -- сказал Калганов.
-- Да и я бы тоже-с... за Россеюшку, старую бабусеньку, -- подхихикнул
Максимов.
-- Все, все! -- восклицал Митя. -- Хозяин, еще бутылок!
Принесли все три оставшиеся бутылки из привезенных Митей. Митя разлил.
-- За Россию, ура! -- провозгласил он снова. Все, кроме панов, выпили, а
Грушенька выпила разом весь свой стакан. Панове же и не дотронулись до
своих.
-- Как же вы, панове? -- воскликнул Митя. -- Так вы так-то? Пан Врублевский
взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил:
-- За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года!
-- Ото бардзо пенкне! (Вот так хорошо!), -- крикнул другой пан, и оба разом
осушили свои стаканы.
-- Дурачье же вы, панове! -- сорвалось вдруг у Мити.
-- Па-не!! -- прокричали оба пана с угрозою, наставившись на Митю как
петухи. Особенно вскипел пан Врублевский.
-- Але не можно не мець слабосьци до своего краю? -- возгласил он. (Разве
можно не любить своей стороны?)
-- Молчать! Не ссориться! Чтобы не было ccop! -- крикнула повелительно
Грушенька и стукнула ножкой об пол. Лицо ее загорелось, глаза засверкали.
Только что выпитый стакан сказался. Митя страшно испугался.
-- Панове, простите! это я виноват, я не буду. Врублевский, пан
Врублевский, я не буду!..
-- Да молчи хоть ты-то, садись, экой глупый! -- со злобною досадой
огрызнулась на него Грушенька.
Все уселись, все примолкли, все смотрели друг на друга
очень известную всем образованным людям, едкую-с:
Ты Сафо, я Фаон, об этом я не спорю,
Но к моему ты горю
Пути не знаешь к морю.
Они еще пуще обиделись и начали меня неприлично за это ругать, а я как раз,
на беду себе, чтобы поправить обстоятельства, тут и рассказал очень
образованный анекдот про Пирона, как его не приняли во французскую
академию, а он, чтоб отмстить, написал свою эпитафию для надгробного камня:
Ci-git Piron qui ne fut rien
Pas meme academicien.
Они взяли да меня и высекли.
-- Да за чт[OACUTE] же, за чт[OACUTE]?
-- За образование мое. Мало ли из-за чего люди могут человека высечь, --
кротко и нравоучительно заключил Максимов.
-- Э, полно, скверно всђ это, не хочу слушать, я думала, что веселое будет,
-- оборвала вдруг Грушенька. Митя всполохнулся и тотчас же перестал
смеяться. Высокий пан поднялся с места и с высокомерным видом скучающего не
в своей компании человека, начал шагать по комнате из угла в угол, заложив
за спину руки.
-- Ишь зашагал! -- презрительно поглядела на него Грушенька. Митя
забеспокоился, к тому же заметил, что пан на диване с раздражительным видом
поглядывает на него.
-- Пан, -- крикнул Митя, -- выпьем, пане! И с другим паном тоже: выпьем,
панове! -- Он мигом сдвинул три стакана и разлил в них шампанское.
-- За Польшу, панове, пью за вашу Польшу, за польский край! -- воскликнул
Митя.
-- Бардзо ми то мило, пане, выпием (это мне очень приятно, пане, выпьем),
-- важно и благосклонно проговорил пан на диване и взял свой стакан.
-- И другой пан, как его, эй, ясневельможный, бери стакан! -- хлопотал
Митя.
-- Пан Врублевский, -- подсказал пан на диване. Пан Врублевский,
раскачиваясь, подошел к столу и стоя принял свой стакан.
-- За Польшу, панове, ура! -- прокричал Митя, подняв стакан.
Все трое выпили. Митя схватил бутылку и тотчас же налил опять три стакана.
-- Теперь за Россию, панове, и побратаемся!
-- Налей и нам, -- сказала Грушенька, -- за Россию и я хочу пить.
-- И я, -- сказал Калганов.
-- Да и я бы тоже-с... за Россеюшку, старую бабусеньку, -- подхихикнул
Максимов.
-- Все, все! -- восклицал Митя. -- Хозяин, еще бутылок!
Принесли все три оставшиеся бутылки из привезенных Митей. Митя разлил.
-- За Россию, ура! -- провозгласил он снова. Все, кроме панов, выпили, а
Грушенька выпила разом весь свой стакан. Панове же и не дотронулись до
своих.
-- Как же вы, панове? -- воскликнул Митя. -- Так вы так-то? Пан Врублевский
взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил:
-- За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года!
-- Ото бардзо пенкне! (Вот так хорошо!), -- крикнул другой пан, и оба разом
осушили свои стаканы.
-- Дурачье же вы, панове! -- сорвалось вдруг у Мити.
-- Па-не!! -- прокричали оба пана с угрозою, наставившись на Митю как
петухи. Особенно вскипел пан Врублевский.
-- Але не можно не мець слабосьци до своего краю? -- возгласил он. (Разве
можно не любить своей стороны?)
-- Молчать! Не ссориться! Чтобы не было ccop! -- крикнула повелительно
Грушенька и стукнула ножкой об пол. Лицо ее загорелось, глаза засверкали.
Только что выпитый стакан сказался. Митя страшно испугался.
-- Панове, простите! это я виноват, я не буду. Врублевский, пан
Врублевский, я не буду!..
-- Да молчи хоть ты-то, садись, экой глупый! -- со злобною досадой
огрызнулась на него Грушенька.
Все уселись, все примолкли, все смотрели друг на друга