шник оставались стоя. Вся
келья была очень не обширна и какого-то вялого вида. Вещи и мебель были
грубые, бедные и самые лишь необходимые. Два горшка цветов на окне, а в
углу много икон -- одна из них богородицы, огромного размера и писанная
вероятно еще задолго до раскола. Пред ней теплилась лампадка. Около нее две
другие иконы в сияющих ризах, затем около них деланные херувимчики,
фарфоровые яички, католический крест из слоновой кости с обнимающею его
Mater dolorosa, и несколько заграничных гравюр с великих италиянских
художников прошлых столетий. Подле этих изящных и дорогих гравюрных
изображений красовалось несколько листов самых простонароднейших русских
литографий святых, мучеников, святителей и проч., продающихся за копейки на
всех ярмарках. Было несколько литографических портретов русских современных
и прежних архиереев, но уже по другим стенам. Миусов бегло окинул всю эту
"казенщину" и пристальным взглядом уперся в старца. Он уважал свой взгляд,
имел эту слабость, во всяком случае в нем простительную, приняв в
соображение, что было ему уже пятьдесят лет, -- возраст, в который умный
светский и обеспеченный человек всегда становится к себе почтительнее,
иногда даже поневоле.
С первого мгновения старец ему не понравился. В самом деле было что-то в
лице старца, что многим бы и кроме Миусова не понравилось. Это был
невысокий сгорбленный человечек с очень слабыми ногами, всего только
шестидесяти пяти лет, но казавшийся от болезни гораздо старше, по крайней
мере лет на десять. Всђ лицо его, впрочем, очень сухенькое, было усеяно
мелкими морщинками, особенно было много их около глаз. Глаза же были
небольшие, из светлых, быстрые и блестящие, в роде как бы две блестящие
точки. Седенькие волосики сохранились лишь на висках, бородка была
крошечная и реденькая, клином, а губы, часто усмехавшиеся -- тоненькие, как
две бечевочки. Нос не то чтобы длинный, а востренький, точно у птички.
"По всем признакам злобная и мелко-надменная душонка". пролетело в голове
Миусова. Вообще он был очень недоволен собой.
Пробившие часы помогли начать разговор. Ударило скорым боем на дешевых
маленьких стенных часах с гирями ровно двенадцать.
-- Ровнешенько настоящий час, -- вскричал Федор Павлович, -- а сына моего
Дмитрия Федоровича всђ еще нет. Извиняюсь за него, священный старец! (Алеша
весь так и вздрогнул от "священного старца".) Сам же я всегда аккуратен,
минута в минуту, помня, что точность есть вежливость королей...
-- Но ведь вы по крайней мере не король, -- пробормотал, сразу не
удержавшись, Миусов.
-- Да, это так, не король. И представьте, Петр Александрович, ведь это я и
сам знал, ей-богу! И вот всегда-то я так не кстати скажу! Ваше преподобие!
-- воскликнул он с каким-то мгновенным пафосом: -- Вы видите пред собою
шута, шута воистину! так и рекомендуюсь. Старая привычка, увы! А что не
кстати иногда вру, так это даже с намерением, с намерением рассмешить и
приятным быть. Надобно же быть приятным, не правда ли? Приезжаю лет семь
назад в один городишко, были там делишки, а я кой с какими купчишками
завязал было компаньишку. Идем к исправнику, потому что его надо было кой о
чем попросить и откушать к нам позвать. Выходит исправник, высокий,
толстый, белокурый и угрюмый человек.-- самые опасные в таких случаях
субъекты: печень у них, печень. Я к нему прямо, и знаете с развязностию
светского человека: "г. исправник, будьте, говорю, нашим так-сказать
Направником!" Каким это, говорит, Направником?
келья была очень не обширна и какого-то вялого вида. Вещи и мебель были
грубые, бедные и самые лишь необходимые. Два горшка цветов на окне, а в
углу много икон -- одна из них богородицы, огромного размера и писанная
вероятно еще задолго до раскола. Пред ней теплилась лампадка. Около нее две
другие иконы в сияющих ризах, затем около них деланные херувимчики,
фарфоровые яички, католический крест из слоновой кости с обнимающею его
Mater dolorosa, и несколько заграничных гравюр с великих италиянских
художников прошлых столетий. Подле этих изящных и дорогих гравюрных
изображений красовалось несколько листов самых простонароднейших русских
литографий святых, мучеников, святителей и проч., продающихся за копейки на
всех ярмарках. Было несколько литографических портретов русских современных
и прежних архиереев, но уже по другим стенам. Миусов бегло окинул всю эту
"казенщину" и пристальным взглядом уперся в старца. Он уважал свой взгляд,
имел эту слабость, во всяком случае в нем простительную, приняв в
соображение, что было ему уже пятьдесят лет, -- возраст, в который умный
светский и обеспеченный человек всегда становится к себе почтительнее,
иногда даже поневоле.
С первого мгновения старец ему не понравился. В самом деле было что-то в
лице старца, что многим бы и кроме Миусова не понравилось. Это был
невысокий сгорбленный человечек с очень слабыми ногами, всего только
шестидесяти пяти лет, но казавшийся от болезни гораздо старше, по крайней
мере лет на десять. Всђ лицо его, впрочем, очень сухенькое, было усеяно
мелкими морщинками, особенно было много их около глаз. Глаза же были
небольшие, из светлых, быстрые и блестящие, в роде как бы две блестящие
точки. Седенькие волосики сохранились лишь на висках, бородка была
крошечная и реденькая, клином, а губы, часто усмехавшиеся -- тоненькие, как
две бечевочки. Нос не то чтобы длинный, а востренький, точно у птички.
"По всем признакам злобная и мелко-надменная душонка". пролетело в голове
Миусова. Вообще он был очень недоволен собой.
Пробившие часы помогли начать разговор. Ударило скорым боем на дешевых
маленьких стенных часах с гирями ровно двенадцать.
-- Ровнешенько настоящий час, -- вскричал Федор Павлович, -- а сына моего
Дмитрия Федоровича всђ еще нет. Извиняюсь за него, священный старец! (Алеша
весь так и вздрогнул от "священного старца".) Сам же я всегда аккуратен,
минута в минуту, помня, что точность есть вежливость королей...
-- Но ведь вы по крайней мере не король, -- пробормотал, сразу не
удержавшись, Миусов.
-- Да, это так, не король. И представьте, Петр Александрович, ведь это я и
сам знал, ей-богу! И вот всегда-то я так не кстати скажу! Ваше преподобие!
-- воскликнул он с каким-то мгновенным пафосом: -- Вы видите пред собою
шута, шута воистину! так и рекомендуюсь. Старая привычка, увы! А что не
кстати иногда вру, так это даже с намерением, с намерением рассмешить и
приятным быть. Надобно же быть приятным, не правда ли? Приезжаю лет семь
назад в один городишко, были там делишки, а я кой с какими купчишками
завязал было компаньишку. Идем к исправнику, потому что его надо было кой о
чем попросить и откушать к нам позвать. Выходит исправник, высокий,
толстый, белокурый и угрюмый человек.-- самые опасные в таких случаях
субъекты: печень у них, печень. Я к нему прямо, и знаете с развязностию
светского человека: "г. исправник, будьте, говорю, нашим так-сказать
Направником!" Каким это, говорит, Направником?