-- Чего тебе?
-- Давеча Федосья Марковна легла вам в ноги, молила, барыню чтобы вам не
сгубить и еще кого... так вот, сударь, что везу-то я вас туда... Простите,
сударь, меня, так, от совести, может глупо что сказал.
Митя вдруг схватил его сзади за плечи.
-- Ты ямщик? ямщик? -- начал он исступленно.
-- Ямщик...
-- Знаешь ты, что надо дорогу давать. Что ямщик, так уж никому и дороги не
дать, дави дескать, я еду! Нет, ямщик, не дави! Нельзя давить человека,
нельзя людям жизнь портить; а коли испортил жизнь -- наказуй себя... если
только испортил, если только загубил кому жизнь -- казни себя и уйди.
Всђ это вырвалось у Мити как бы в совершенной истерике. Андрей хоть и
подивился на барина, но разговор поддержал.
-- Правда это, батюшка, Дмитрий Федорович, это вы правы, что не надо
человека давить, тоже и мучить, равно как и всякую тварь, потому всякая
тварь -- она тварь созданная, вот хоть бы лошадь, потому другой ломит зря,
хоша бы и наш ямщик... И удержу ему нет, так он и прет, прямо тебе так и
прет.
-- Во ад? -- перебил вдруг Митя и захохотал своим неожиданным коротким
смехом. -- Андрей, простая душа, -- схватил он опять его крепко за плечи,
-- говори: попадет Дмитрий Федорович Карамазов во ад али нет, как
по-твоему?
-- Не знаю, голубчик, от вас зависит, потому вы у нас... Видишь, сударь,
когда сын божий на кресте был распят и помер, то сошел он со креста прямо
во ад и освободил всех грешников, которые мучились. И застонал ад об том,
что уж больше, думал, к нему никто теперь не придет, грешников-то. И сказал
тогда аду господь: "не стони, аде, ибо приидут к тебе отселева всякие
вельможи, управители, главные судьи и богачи, и будешь восполнен так же
точно, как был во веки веков, до того времени, пока снова приду". Это
точно, это было такое слово...
-- Народная легенда, великолепно! Стегни левую, Андрей!
-- Так вот, сударь, для кого ад назначен, -- стегнул Андрей левую, -- а вы
у нас, сударь, всђ одно как малый ребенок... так мы вас почитаем... И хоть
гневливы вы, сударь, это есть, но за простодушие ваше простит господь.
-- А ты, ты простишь меня, Андрей?
-- Мне что же вас прощать, вы мне ничего не сделали.
-- Нет, за всех, за всех ты один, вот теперь, сейчас, здесь, на дороге,
простишь меня за всех? Говори, душа простолюдина!
-- Ох, сударь! Боязно вас и везти-то, странный какой-то ваш разговор...
Но Митя не расслышал. Он исступленно молился и дико шептал про себя.
-- Господи, прими меня во всем моем беззаконии, но не суди меня. Пропусти
мимо без суда твоего... Не суди, потому что я сам осудил себя; не суди,
потому что люблю тебя, господи! Мерзок сам, а люблю тебя: во ад пошлешь, и
там любить буду, и оттуда буду кричать, что люблю тебя во веки веков... Но
дай и мне долюбить... здесь, теперь долюбить, всего пять часов до горячего
луча твоего... Ибо люблю царицу души моей. Люблю и не могу не любить. Сам
видишь меня всего. Прискачу, паду пред нею: права ты, что мимо меня
прошла... Прощай и забудь твою жертву, не тревожь себя никогда!
-- Мокрое ! -- крикнул Андрей, указывая вперед кнутом. Сквозь бледный мрак
ночи зачернелась вдруг твердая масса строений, раскинутых на огромном
пространстве. Село Мокрое было в две тысячи душ, но в этот час всђ оно уже
спало, и лишь кое-где из мрака мелькали еще редкие огоньки.
-- Гони, гони, Андрей, еду! -- воскликнул как бы в горячке Митя.
-- Не спят! -- проговорил опять Андрей, указывая кнутом на постоялый двор
Пласту