то всђ равно всђ было бы
кончено..."
Вот в каких словах он бы мог приблизительно изложить свои ощущения, если бы
только мог рассуждать. Но он уже не мог тогда рассуждать. Вся теперешняя
решимость его родилась без рассуждений, в один миг, была сразу
почувствована и принята целиком со всеми последствиями еще давеча, у Фени,
с первых слов ее. И всђ-таки, несмотря на всю принятую решимость, было
смутно в душе его, смутно до страдания: не дала и решимость спокойствия.
Слишком многое стояло сзади его и мучило. И странно было ему это
мгновениями: ведь уж написан был им самим себе приговор пером на бумаге:
"казню себя и наказую"; и бумажка лежала тут, в кармане его,
приготовленная; ведь уж заряжен пистолет, ведь уж решил же он, как встретит
он завтра первый горячий луч "Феба златокудрого", а между тем с прежним, со
всем стоявшим сзади и мучившим его, всђ-таки нельзя было рассчитаться,
чувствовал он это до мучения, и мысль о том впивалась в его душу отчаянием.
Было одно мгновение в пути, что ему вдруг захотелось остановить Андрея,
выскочить из телеги, достать свой заряженный пистолет и покончить всђ, не
дождавшись и рассвета. Но мгновение это пролетело как искорка. Да и тройка
летела, "пожирая пространство", и по мере приближения к цели опять-таки
мысль о ней, о ней одной, всђ сильнее и сильнее захватывала ему дух и
отгоняла все остальные страшные призраки от его сердца. О, ему так хотелось
поглядеть на нее хоть мельком, хоть издали! "Она теперь с ним, ну вот и
погляжу, как она теперь с ним, со своим прежним милым, и только этого мне и
надо." И никогда еще не подымалось из груди его столько любви к этой
роковой в судьбе его женщине, столько нового, неиспытанного им еще никогда
чувства, чувства неожиданного даже для него самого, чувства нежного до
моления, до исчезновения пред ней. "И исчезну!" проговорил он вдруг в
припадке какого-то истерического восторга.
Скакали уже почти час. Митя молчал, а Андрей, хотя и словоохотливый был
мужик, тоже не вымолвил еще ни слова, точно опасался заговорить и только
живо погонял своих "одров", свою гнедую, сухопарую, но резвую тройку. Как
вдруг Митя в страшном беспокойстве воскликнул:
-- Андрей! А чт[OACUTE] если спят? Ему это вдруг вспало на ум, а до сих пор
он о том и не подумал.
-- Надо думать, что уж легли, Дмитрий Федорович. Митя болезненно
нахмурился: что в самом деле, он прилетит... с такими чувствами... а они
спят... спит и она может быть тут же... Злое чувство закипело в его сердце.
-- Погоняй, Андрей, катай, Андрей, живо! -- закричал он в исступлении.
-- А может еще и не полегли, -- рассудил помолчав Андрей. -- Даве Тимофей
сказывал, что там много их собралось...
-- На станции?
-- Не в станции, а у Пластуновых, на постоялом дворе, вольная значит
станция.
-- Знаю; так как же ты говоришь, что много? Где же много? Кто такие? --
вскинулся Митя в страшной тревоге при неожиданном известии.
-- Да сказывал Тимофей, всђ господа: из города двое, кто таковы -- не знаю,
только сказывал Тимофей, двое из здешних господ, да тех двое, будто бы
приезжих, а может и еще кто есть, не спросил я его толково. В карты,
говорил, стали играть.
-- В карты?
-- Так вот может и не спят, коли в карты зачали. Думать надо, теперь всего
одиннадцатый час в исходе, не более того.
-- Погоняй, Андрей, погоняй! -- нервно вскричал опять Митя.
-- Что это, я вас спрошу, сударь, -- помолчав начал снова Андрей, -- вот
только бы не осердить мне вас, боюсь, барин.
кончено..."
Вот в каких словах он бы мог приблизительно изложить свои ощущения, если бы
только мог рассуждать. Но он уже не мог тогда рассуждать. Вся теперешняя
решимость его родилась без рассуждений, в один миг, была сразу
почувствована и принята целиком со всеми последствиями еще давеча, у Фени,
с первых слов ее. И всђ-таки, несмотря на всю принятую решимость, было
смутно в душе его, смутно до страдания: не дала и решимость спокойствия.
Слишком многое стояло сзади его и мучило. И странно было ему это
мгновениями: ведь уж написан был им самим себе приговор пером на бумаге:
"казню себя и наказую"; и бумажка лежала тут, в кармане его,
приготовленная; ведь уж заряжен пистолет, ведь уж решил же он, как встретит
он завтра первый горячий луч "Феба златокудрого", а между тем с прежним, со
всем стоявшим сзади и мучившим его, всђ-таки нельзя было рассчитаться,
чувствовал он это до мучения, и мысль о том впивалась в его душу отчаянием.
Было одно мгновение в пути, что ему вдруг захотелось остановить Андрея,
выскочить из телеги, достать свой заряженный пистолет и покончить всђ, не
дождавшись и рассвета. Но мгновение это пролетело как искорка. Да и тройка
летела, "пожирая пространство", и по мере приближения к цели опять-таки
мысль о ней, о ней одной, всђ сильнее и сильнее захватывала ему дух и
отгоняла все остальные страшные призраки от его сердца. О, ему так хотелось
поглядеть на нее хоть мельком, хоть издали! "Она теперь с ним, ну вот и
погляжу, как она теперь с ним, со своим прежним милым, и только этого мне и
надо." И никогда еще не подымалось из груди его столько любви к этой
роковой в судьбе его женщине, столько нового, неиспытанного им еще никогда
чувства, чувства неожиданного даже для него самого, чувства нежного до
моления, до исчезновения пред ней. "И исчезну!" проговорил он вдруг в
припадке какого-то истерического восторга.
Скакали уже почти час. Митя молчал, а Андрей, хотя и словоохотливый был
мужик, тоже не вымолвил еще ни слова, точно опасался заговорить и только
живо погонял своих "одров", свою гнедую, сухопарую, но резвую тройку. Как
вдруг Митя в страшном беспокойстве воскликнул:
-- Андрей! А чт[OACUTE] если спят? Ему это вдруг вспало на ум, а до сих пор
он о том и не подумал.
-- Надо думать, что уж легли, Дмитрий Федорович. Митя болезненно
нахмурился: что в самом деле, он прилетит... с такими чувствами... а они
спят... спит и она может быть тут же... Злое чувство закипело в его сердце.
-- Погоняй, Андрей, катай, Андрей, живо! -- закричал он в исступлении.
-- А может еще и не полегли, -- рассудил помолчав Андрей. -- Даве Тимофей
сказывал, что там много их собралось...
-- На станции?
-- Не в станции, а у Пластуновых, на постоялом дворе, вольная значит
станция.
-- Знаю; так как же ты говоришь, что много? Где же много? Кто такие? --
вскинулся Митя в страшной тревоге при неожиданном известии.
-- Да сказывал Тимофей, всђ господа: из города двое, кто таковы -- не знаю,
только сказывал Тимофей, двое из здешних господ, да тех двое, будто бы
приезжих, а может и еще кто есть, не спросил я его толково. В карты,
говорил, стали играть.
-- В карты?
-- Так вот может и не спят, коли в карты зачали. Думать надо, теперь всего
одиннадцатый час в исходе, не более того.
-- Погоняй, Андрей, погоняй! -- нервно вскричал опять Митя.
-- Что это, я вас спрошу, сударь, -- помолчав начал снова Андрей, -- вот
только бы не осердить мне вас, боюсь, барин.