есь нам бутылку сейчас подадут, мы и хлебнем. Эх, Петр
Ильич, поедем вместе, потому что ты человек милый, таких люблю.
Митя уселся на плетеный стульчик пред крошечным столиком, накрытым
грязнейшею салфеткой. Петр Ильич примостился напротив него, и мигом явилось
шампанское. Предложили, не пожелают ли господа устриц, "первейших устриц,
самого последнего получения".
-- К чорту устриц, я не ем, да и ничего не надо, -- почти злобно огрызнулся
Петр Ильич.
-- Некогда устриц, -- заметил Митя, -- да и аппетита нет. Знаешь, друг, --
проговорил он вдруг с чувством, -- не любил я никогда всего этого
беспорядка.
-- Да кто ж его любит! Три дюжины, помилуй, на мужиков, это хоть кого
взорвет.
-- Я не про это. Я про высший порядок. Порядку во мне нет, высшего
порядка... Но... всђ это закончено, горевать нечего. Поздно, и к чорту! Вся
жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок. Каламбурю, а?
-- Бредишь, а не каламбуришь.
-- Слава высшему на свете,
Слава высшему во мне!
Этот стишок у меня из души вырвался когда-то, не стих, а слеза... сам
сочинил... не тогда однако, когда штабс-капитана за бороденку тащил...
-- Чего это ты вдруг о нем?
-- Чего я вдруг о нем? Вздор! Всђ кончается, всђ равняется, черта -- и
итог.
-- Право мне всђ твои пистолеты мерещатся.
-- И пистолеты вздор! Пей и не фантазируй. Жизнь люблю, слишком уж жизнь
полюбил, так слишком, что и мерзко. Довольно! За жизнь, голубчик, за жизнь
выпьем, за жизнь предлагаю тост! Почему я доволен собой? Я подл, но доволен
собой. И однако ж я мучусь тем, что я подл, но доволен собой. Благословляю
творение, сейчас готов бога благословить и его творение, но... надо
истребить одно смрадное насекомое, чтобы не ползало, другим жизни не
портило... Выпьем за жизнь, милый брат! Что может быть дороже жизни!
Ничего, ничего! За жизнь и за одну царицу из цариц.
-- Выпьем за жизнь, а пожалуй и за твою царицу.
Выпили по стакану. Митя был хотя и восторжен, и раскидчив, но как-то
грустен. Точно какая-то непреодолимая и тяжелая забота стояла за ним.
-- Миша... это твой Миша вошел? Миша, голубчик, Миша, поди сюда, выпей ты
мне этот стакан, за Феба златокудрого, завтрашнего...
-- Да зачем ты ему! -- крикнул Петр Ильич раздражительно.
-- Ну позволь, ну так, ну я хочу.
-- Э-эх!
Миша выпил стакан, поклонился и убежал.
-- Запомнит дольше, -- заметил Митя. -- Женщину я люблю, женщину! Что есть
женщина? Царица земли! Грустно мне, грустно, Петр Ильич. Помнишь Гамлета:
"Мне так грустно, так грустно, Горацио... Ах, бедный Иорик!" Это я может
быть Иорик и есть. Именно теперь я Иорик, а череп потом.
Петр Ильич слушал и молчал, помолчал и Митя.
-- Это какая у вас собачка? -- спросил он вдруг рассеянно приказчика,
заметив в углу маленькую хорошенькую болоночку с черными глазками.
-- Это Варвары Алексеевны, хозяйки нашей болоночка, -- ответил приказчик,
-- сами занесли давеча, да и забыли у нас. Отнести надо будет обратно.
-- Я одну такую же видел... в полку... -- вдумчиво произнес Митя, -- только
у той задняя ножка была сломана... Петр Ильич, хотел я тебя спросить
кстати: крал ты когда что в своей жизни, аль нет?
-- Это что за вопрос?
-- Нет, я так. Видишь, из кармана у кого-нибудь, чужое? Я не про казну
говорю, казну все дерут и ты конечно тоже...
-- Убирайся к чорту.
-- Я про чужое: прямо из кармана, из кошелька, а?
-- Украл один раз у матери двугривенный, девяти лет был, со стола. Взял
тихонько и зажал в рук
Ильич, поедем вместе, потому что ты человек милый, таких люблю.
Митя уселся на плетеный стульчик пред крошечным столиком, накрытым
грязнейшею салфеткой. Петр Ильич примостился напротив него, и мигом явилось
шампанское. Предложили, не пожелают ли господа устриц, "первейших устриц,
самого последнего получения".
-- К чорту устриц, я не ем, да и ничего не надо, -- почти злобно огрызнулся
Петр Ильич.
-- Некогда устриц, -- заметил Митя, -- да и аппетита нет. Знаешь, друг, --
проговорил он вдруг с чувством, -- не любил я никогда всего этого
беспорядка.
-- Да кто ж его любит! Три дюжины, помилуй, на мужиков, это хоть кого
взорвет.
-- Я не про это. Я про высший порядок. Порядку во мне нет, высшего
порядка... Но... всђ это закончено, горевать нечего. Поздно, и к чорту! Вся
жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок. Каламбурю, а?
-- Бредишь, а не каламбуришь.
-- Слава высшему на свете,
Слава высшему во мне!
Этот стишок у меня из души вырвался когда-то, не стих, а слеза... сам
сочинил... не тогда однако, когда штабс-капитана за бороденку тащил...
-- Чего это ты вдруг о нем?
-- Чего я вдруг о нем? Вздор! Всђ кончается, всђ равняется, черта -- и
итог.
-- Право мне всђ твои пистолеты мерещатся.
-- И пистолеты вздор! Пей и не фантазируй. Жизнь люблю, слишком уж жизнь
полюбил, так слишком, что и мерзко. Довольно! За жизнь, голубчик, за жизнь
выпьем, за жизнь предлагаю тост! Почему я доволен собой? Я подл, но доволен
собой. И однако ж я мучусь тем, что я подл, но доволен собой. Благословляю
творение, сейчас готов бога благословить и его творение, но... надо
истребить одно смрадное насекомое, чтобы не ползало, другим жизни не
портило... Выпьем за жизнь, милый брат! Что может быть дороже жизни!
Ничего, ничего! За жизнь и за одну царицу из цариц.
-- Выпьем за жизнь, а пожалуй и за твою царицу.
Выпили по стакану. Митя был хотя и восторжен, и раскидчив, но как-то
грустен. Точно какая-то непреодолимая и тяжелая забота стояла за ним.
-- Миша... это твой Миша вошел? Миша, голубчик, Миша, поди сюда, выпей ты
мне этот стакан, за Феба златокудрого, завтрашнего...
-- Да зачем ты ему! -- крикнул Петр Ильич раздражительно.
-- Ну позволь, ну так, ну я хочу.
-- Э-эх!
Миша выпил стакан, поклонился и убежал.
-- Запомнит дольше, -- заметил Митя. -- Женщину я люблю, женщину! Что есть
женщина? Царица земли! Грустно мне, грустно, Петр Ильич. Помнишь Гамлета:
"Мне так грустно, так грустно, Горацио... Ах, бедный Иорик!" Это я может
быть Иорик и есть. Именно теперь я Иорик, а череп потом.
Петр Ильич слушал и молчал, помолчал и Митя.
-- Это какая у вас собачка? -- спросил он вдруг рассеянно приказчика,
заметив в углу маленькую хорошенькую болоночку с черными глазками.
-- Это Варвары Алексеевны, хозяйки нашей болоночка, -- ответил приказчик,
-- сами занесли давеча, да и забыли у нас. Отнести надо будет обратно.
-- Я одну такую же видел... в полку... -- вдумчиво произнес Митя, -- только
у той задняя ножка была сломана... Петр Ильич, хотел я тебя спросить
кстати: крал ты когда что в своей жизни, аль нет?
-- Это что за вопрос?
-- Нет, я так. Видишь, из кармана у кого-нибудь, чужое? Я не про казну
говорю, казну все дерут и ты конечно тоже...
-- Убирайся к чорту.
-- Я про чужое: прямо из кармана, из кошелька, а?
-- Украл один раз у матери двугривенный, девяти лет был, со стола. Взял
тихонько и зажал в рук