мажке две строки, сложил вчетверо бумажку и
сунул в жилетный карман. Пистолеты вложил в ящик, запер ключиком и взял
ящик в руки. Затем посмотрел на Петра Ильича и длинно, вдумчиво улыбнулся.
-- Теперь идем, -- сказал он.
-- Куда идем? Нет, постойте... Это вы, пожалуй, себе в мозг ее хотите
послать, пулю-то... -- с беспокойством произнес Петр Ильич.
-- Пуля вздор! Я жить хочу, я жизнь люблю! знай ты это. Я златокудрого Феба
и свет его горячий люблю... Милый Петр Ильич, умеешь ты устраниться?
-- Как это устраниться?
-- Дорогу дать. Милому существу и ненавистному дать дорогу. И чтоб и
ненавистное милым стало, -- вот как дать дорогу! И сказать им: бог с вами,
идите, проходите мимо, а я...
-- А вы?
-- Довольно, идем.
-- Ей-богу скажу кому-нибудь (глядел на него Петр Ильич), чтобы вас не
пустить туда. Зачем вам теперь в Мокрое?
-- Женщина там, женщина, и довольно с тебя, Петр Ильич, и шабаш!
-- Послушайте, вы хоть и дики, но вы мне всегда как-то нравились... я вот и
беспокоюсь.
-- Спасибо тебе, брат. Я дикий, говоришь ты. Дикари, дикари! Я одно только
и твержу: дикари! А да, вот Миша, а я-то его и забыл.
Вошел впопыхах Миша с пачкой размененных денег и отрапортовал, что у
Плотниковых "все заходили" и бутылки волокут, и рыбу, и чай -- сейчас всђ
готово будет. Митя схватил десятирублевую и подал Петру Ильичу, а другую
десятирублевую кинул Мише.
-- Не сметь! -- вскричал Петр Ильич. -- У меня дома нельзя, да и дурное
баловство это. Спрячьте ваши деньги, вот сюда положите, чего их сорить-то?
Завтра же пригодятся, ко мне же ведь и придете десять рублей просить. Что
это вы в боковой карман всђ суете? Эй потеряете!
-- Слушай, милый человек, поедем в Мокрое вместе?
-- Мне-то зачем туда?
-- Слушай, хочешь сейчас бутылку откупорю, выпьем за жизнь! Мне хочется
выпить, а пуще всего с тобою выпить. Никогда я с тобою не пил, а?
-- Пожалуй, в трактире можно, пойдем, я туда сам сейчас отправляюсь.
-- Некогда в трактире, а у Плотниковых в лавке, в задней комнате. Хочешь, я
тебе одну загадку загадаю сейчас.
-- Загадай.
Митя вынул из жилета свою бумажку, развернул ее и показал. Четким и крупным
почерком было на ней написано:
"Казню себя за всю жизнь, всю жизнь мою наказую!"
-- Право, скажу кому-нибудь, пойду сейчас и скажу, -- проговорил, прочитав
бумажку, Петр Ильич.
-- Не успеешь, голубчик, идем и выпьем, марш! Лавка Плотниковых приходилась
почти через один только дом от Петра Ильича, на углу улицы. Это был самый
главный бакалейный магазин в нашем городе, богатых торговцев, и сам по себе
весьма не дурной. Было всђ, что и в любом магазине в столице, всякая
бакалея: вина "разлива братьев Елисеевых", фрукты, сигары, чай, сахар, кофе
и проч. Всегда сидели три приказчика и бегали два рассыльных мальчика. Хотя
край наш и обеднел, помещики разъехались, торговля затихла, а бакалея
процветала по-прежнему и даже всђ лучше и лучше с каждым годом: на эти
предметы не переводились покупатели. Митю ждали в лавке с нетерпением.
Слишком помнили, как он недели три-четыре назад забрал точно так же разом
всякого товару и вин на несколько сот рублей чистыми деньгами (в кредит-то
бы ему ничего конечно не поверили), помнили, что так же как и теперь в
руках его торчала целая пачка радужных и он разбрасывал их зря, не
торгуясь, не соображая и не желая соображать, на что ему столько товару,
вина и проч.? Во всем городе потом говорили, что он тогда, укатив с
Грушенькой в Мокрое, "проса
сунул в жилетный карман. Пистолеты вложил в ящик, запер ключиком и взял
ящик в руки. Затем посмотрел на Петра Ильича и длинно, вдумчиво улыбнулся.
-- Теперь идем, -- сказал он.
-- Куда идем? Нет, постойте... Это вы, пожалуй, себе в мозг ее хотите
послать, пулю-то... -- с беспокойством произнес Петр Ильич.
-- Пуля вздор! Я жить хочу, я жизнь люблю! знай ты это. Я златокудрого Феба
и свет его горячий люблю... Милый Петр Ильич, умеешь ты устраниться?
-- Как это устраниться?
-- Дорогу дать. Милому существу и ненавистному дать дорогу. И чтоб и
ненавистное милым стало, -- вот как дать дорогу! И сказать им: бог с вами,
идите, проходите мимо, а я...
-- А вы?
-- Довольно, идем.
-- Ей-богу скажу кому-нибудь (глядел на него Петр Ильич), чтобы вас не
пустить туда. Зачем вам теперь в Мокрое?
-- Женщина там, женщина, и довольно с тебя, Петр Ильич, и шабаш!
-- Послушайте, вы хоть и дики, но вы мне всегда как-то нравились... я вот и
беспокоюсь.
-- Спасибо тебе, брат. Я дикий, говоришь ты. Дикари, дикари! Я одно только
и твержу: дикари! А да, вот Миша, а я-то его и забыл.
Вошел впопыхах Миша с пачкой размененных денег и отрапортовал, что у
Плотниковых "все заходили" и бутылки волокут, и рыбу, и чай -- сейчас всђ
готово будет. Митя схватил десятирублевую и подал Петру Ильичу, а другую
десятирублевую кинул Мише.
-- Не сметь! -- вскричал Петр Ильич. -- У меня дома нельзя, да и дурное
баловство это. Спрячьте ваши деньги, вот сюда положите, чего их сорить-то?
Завтра же пригодятся, ко мне же ведь и придете десять рублей просить. Что
это вы в боковой карман всђ суете? Эй потеряете!
-- Слушай, милый человек, поедем в Мокрое вместе?
-- Мне-то зачем туда?
-- Слушай, хочешь сейчас бутылку откупорю, выпьем за жизнь! Мне хочется
выпить, а пуще всего с тобою выпить. Никогда я с тобою не пил, а?
-- Пожалуй, в трактире можно, пойдем, я туда сам сейчас отправляюсь.
-- Некогда в трактире, а у Плотниковых в лавке, в задней комнате. Хочешь, я
тебе одну загадку загадаю сейчас.
-- Загадай.
Митя вынул из жилета свою бумажку, развернул ее и показал. Четким и крупным
почерком было на ней написано:
"Казню себя за всю жизнь, всю жизнь мою наказую!"
-- Право, скажу кому-нибудь, пойду сейчас и скажу, -- проговорил, прочитав
бумажку, Петр Ильич.
-- Не успеешь, голубчик, идем и выпьем, марш! Лавка Плотниковых приходилась
почти через один только дом от Петра Ильича, на углу улицы. Это был самый
главный бакалейный магазин в нашем городе, богатых торговцев, и сам по себе
весьма не дурной. Было всђ, что и в любом магазине в столице, всякая
бакалея: вина "разлива братьев Елисеевых", фрукты, сигары, чай, сахар, кофе
и проч. Всегда сидели три приказчика и бегали два рассыльных мальчика. Хотя
край наш и обеднел, помещики разъехались, торговля затихла, а бакалея
процветала по-прежнему и даже всђ лучше и лучше с каждым годом: на эти
предметы не переводились покупатели. Митю ждали в лавке с нетерпением.
Слишком помнили, как он недели три-четыре назад забрал точно так же разом
всякого товару и вин на несколько сот рублей чистыми деньгами (в кредит-то
бы ему ничего конечно не поверили), помнили, что так же как и теперь в
руках его торчала целая пачка радужных и он разбрасывал их зря, не
торгуясь, не соображая и не желая соображать, на что ему столько товару,
вина и проч.? Во всем городе потом говорили, что он тогда, укатив с
Грушенькой в Мокрое, "проса