рика! -- крикнул Митя, смотря Петру Ильичу прямо в лицо, смеясь и
крича ему как глухому.
-- Э, чорт возьми, старика, старушонку... Убили что ли кого?
-- Помирились. Сцепились -- и помирились. В одном месте. Разошлись
приятельски. Один дурак... он мне простил... теперь уж наверно простил...
Если бы встал, так не простил бы, -- подмигнул вдруг Митя, -- только
знаете, к чорту его, слышите, Петр Ильич, к чорту, не надо! В сию минуту не
хочу! -- решительно отрезал Митя.
-- Я ведь к тому, что охота же вам со всяким связываться... как тогда из
пустяков с этим штабс-капитаном... Подрались и кутить теперь мчитесь --
весь ваш характер. Три дюжины шампанского, -- это куда же столько?
-- Браво! давайте теперь пистолеты. Ей богу, нет времени. И хотел бы с
тобой поговорить, голубчик, да времени нет. Да и не надо вовсе, поздно
говорить. А! где же деньги, куда я их дел? -- вскрикнул он и принялся
совать по карманам руки.
-- На стол положили... сами... вон они лежат. Забыли? Подлинно деньги у вас
точно сор аль вода. Вот ваши пистолеты. Странно, в шестом часу давеча
заложил их за десять рублей, а теперь эвона у вас, тысяч-то. Две или три
небось?
-- Три небось, -- засмеялся Митя, суя деньги в боковой карман панталон.
-- Потеряете этак-то. Золотые прииски у вас что ли?
-- Прииски? золотые прииски! -- изо всей силы закричал Митя и закатился
смехом. -- Хотите, Перхотин, на прииски? Тотчас вам одна дама здесь три
тысячи отсыплет, чтобы только ехали. Мне отсыпала, уж так она прииски
любит! Хохлакову знаете?
-- Незнаком, а слыхал и видал. Неужто это она вам три тысячи дала? Так и
отсыпала? -- недоверчиво глядел Петр Ильич.
-- А вы завтра, как солнце взлетит, вечно юный-то Феб как взлетит, хваля и
славя бога, вы завтра пойдите к ней, к Хохлаковой-то, и спросите у ней
сами: отсыпала она мне три тысячи али нет? Справьтесь-ка.
-- Я не знаю ваших отношений... коли вы так утвердительно говорите, значит
дала... А вы денежки-то в лапки, да вместо Сибири-то, по всем по трем... Да
куда вы в самом деле теперь, а?
-- В Мокрое.
-- В Мокрое? Да ведь ночь!
-- Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем! -- проговорил вдруг Митя.
-- Как ни в чем? Это с такими-то тысячами, да ни в чем?
-- Я не про тысячи, К чорту тысячи! Я про женский нрав говорю:
"Легковерен женский нрав
И изменчив, и порочен".
Я с Уллисом согласен, это он говорит.
-- Не понимаю я вас!
-- Пьян, что ли?
-- Не пьян, а хуже того.
-- Я духом пьян. Петр Ильич, духом пьян, и довольно, довольно...
-- Что это вы, пистолет заряжаете?
-- Пистолет заряжаю.
Митя действительно, раскрыв ящик с пистолетами, отомкнул рожок с порохом и
тщательно всыпал и забил заряд. Затем взял пулю и, пред тем, как вкатить
ее, поднял ее в двух пальцах пред собою над свечкой.
-- Чего это вы на пулю смотрите? -- с беспокойным любопытством следил Петр
Ильич.
-- Так. Воображение. Вот если бы ты вздумал эту пулю всадить себе в мозг,
то, заряжая пистолет, посмотрел бы на нее или нет?
-- Зачем на нее смотреть?
-- В мой мозг войдет, так интересно на нее взглянуть, какова она есть... А
впрочем вздор, минутный вздор. Вот и кончено, -- прибавил он, вкатив пулю и
заколотив ее паклей. -- Петр Ильич, милый, вздор, всђ вздор, и если бы ты
знал, до какой степени вздор! Дай-ка мне теперь бумажки кусочек.
-- Вот бумажка.
-- Нет, гладкой, чистой, на которой пишут. Вот так. -- И Митя, схватив со
стола перо, быстро написал на бу
крича ему как глухому.
-- Э, чорт возьми, старика, старушонку... Убили что ли кого?
-- Помирились. Сцепились -- и помирились. В одном месте. Разошлись
приятельски. Один дурак... он мне простил... теперь уж наверно простил...
Если бы встал, так не простил бы, -- подмигнул вдруг Митя, -- только
знаете, к чорту его, слышите, Петр Ильич, к чорту, не надо! В сию минуту не
хочу! -- решительно отрезал Митя.
-- Я ведь к тому, что охота же вам со всяким связываться... как тогда из
пустяков с этим штабс-капитаном... Подрались и кутить теперь мчитесь --
весь ваш характер. Три дюжины шампанского, -- это куда же столько?
-- Браво! давайте теперь пистолеты. Ей богу, нет времени. И хотел бы с
тобой поговорить, голубчик, да времени нет. Да и не надо вовсе, поздно
говорить. А! где же деньги, куда я их дел? -- вскрикнул он и принялся
совать по карманам руки.
-- На стол положили... сами... вон они лежат. Забыли? Подлинно деньги у вас
точно сор аль вода. Вот ваши пистолеты. Странно, в шестом часу давеча
заложил их за десять рублей, а теперь эвона у вас, тысяч-то. Две или три
небось?
-- Три небось, -- засмеялся Митя, суя деньги в боковой карман панталон.
-- Потеряете этак-то. Золотые прииски у вас что ли?
-- Прииски? золотые прииски! -- изо всей силы закричал Митя и закатился
смехом. -- Хотите, Перхотин, на прииски? Тотчас вам одна дама здесь три
тысячи отсыплет, чтобы только ехали. Мне отсыпала, уж так она прииски
любит! Хохлакову знаете?
-- Незнаком, а слыхал и видал. Неужто это она вам три тысячи дала? Так и
отсыпала? -- недоверчиво глядел Петр Ильич.
-- А вы завтра, как солнце взлетит, вечно юный-то Феб как взлетит, хваля и
славя бога, вы завтра пойдите к ней, к Хохлаковой-то, и спросите у ней
сами: отсыпала она мне три тысячи али нет? Справьтесь-ка.
-- Я не знаю ваших отношений... коли вы так утвердительно говорите, значит
дала... А вы денежки-то в лапки, да вместо Сибири-то, по всем по трем... Да
куда вы в самом деле теперь, а?
-- В Мокрое.
-- В Мокрое? Да ведь ночь!
-- Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем! -- проговорил вдруг Митя.
-- Как ни в чем? Это с такими-то тысячами, да ни в чем?
-- Я не про тысячи, К чорту тысячи! Я про женский нрав говорю:
"Легковерен женский нрав
И изменчив, и порочен".
Я с Уллисом согласен, это он говорит.
-- Не понимаю я вас!
-- Пьян, что ли?
-- Не пьян, а хуже того.
-- Я духом пьян. Петр Ильич, духом пьян, и довольно, довольно...
-- Что это вы, пистолет заряжаете?
-- Пистолет заряжаю.
Митя действительно, раскрыв ящик с пистолетами, отомкнул рожок с порохом и
тщательно всыпал и забил заряд. Затем взял пулю и, пред тем, как вкатить
ее, поднял ее в двух пальцах пред собою над свечкой.
-- Чего это вы на пулю смотрите? -- с беспокойным любопытством следил Петр
Ильич.
-- Так. Воображение. Вот если бы ты вздумал эту пулю всадить себе в мозг,
то, заряжая пистолет, посмотрел бы на нее или нет?
-- Зачем на нее смотреть?
-- В мой мозг войдет, так интересно на нее взглянуть, какова она есть... А
впрочем вздор, минутный вздор. Вот и кончено, -- прибавил он, вкатив пулю и
заколотив ее паклей. -- Петр Ильич, милый, вздор, всђ вздор, и если бы ты
знал, до какой степени вздор! Дай-ка мне теперь бумажки кусочек.
-- Вот бумажка.
-- Нет, гладкой, чистой, на которой пишут. Вот так. -- И Митя, схватив со
стола перо, быстро написал на бу