у искреннюю, нашел
сокровище -- душу любящую... Она сейчас пощадила меня... Аграфена
Александровна. я про тебя говорю. Ты мою душу сейчас восстановила.
У Алеши затряслись губы и стеснилось дыхание. Он остановился.
-- Будто уж так и спасла тебя! -- засмеялся Ракитин злобно. -- А ода тебя
проглотить хотела, знаешь ты это?
-- Стой, Ракитка! -- вскочила вдруг Грушенька, -- молчите вы оба. Теперь я
всђ скажу: ты, Алеша, молчи, потому что от твоих таких слов меня стыд
берет, потому что я злая, а не добрая, -- вот я какая. А ты, Ракитка, молчи
потому, что ты лжешь. Была такая подлая мысль, что хотела его проглотить, а
теперь ты лжешь, теперь вовсе не то... и чтоб я тебя больше совсем не
слыхала, Ракитка! -- Всђ это Грушенька проговорила с необыкновенным
волнением.
-- Ишь ведь оба бесятся! -- прошипел Ракитин, с удивлением рассматривая их
обоих, -- как помешанные, точно я в сумасшедший дом попал. Расслабели
обоюдно, плакать сейчас начнут!
-- И начну плакать, и начну плакать! -- приговаривала Грушенька, -- он меня
сестрой своей назвал, и я никогда того впредь не забуду! Только вот что,
Ракитка, я хоть и злая, а всђ-таки я луковку подала.
-- Каку таку луковку? Фу, чорт, да и впрямь помешались! Ракитин удивлялся
на их восторженность и обидчиво злился, хотя и мог бы сообразить, что у
обоих как раз сошлось всђ, что могло потрясти их души так, как случается
это не часто в жизни. Но Ракитин, умевший весьма чувствительно понимать
всђ, что касалось его самого, был очень груб в понимании чувств и ощущений
ближних своих, -- отчасти по молодой неопытности своей, а отчасти и по
великому своему эгоизму.
-- Видишь, Алешечка, -- нервно рассмеялась вдруг Грушенька, обращаясь к
нему. -- это я Ракитке похвалилась, что луковку подала, а тебе не
похвалюсь, я тебе с иной целью это скажу. Это только басня, но она хорошая
басня, я ее, еще дитей была, от моей Матрены, что теперь у меня в кухарках
служит, слышала. Видишь, как это: "Жила-была одна баба злющая-презлющая, и
померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и
кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель ее стоит да и думает: какую бы
мне такую добродетель ее припомнить, чтобы богу сказать. Вспомнил и говорит
богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И
отвечает ему бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в
озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть
в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе, где теперь.
Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и
тянись, И стал он ее осторожно тянуть, и уж всю было вытянул, да грешники
прочие в озере, как увидали, что ее тянут вон, и стали все за нее
хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была
злющая-презлющая, и почала она их ногами брыкать: "Меня тянут, а не вас,
моя луковка, а не ваша". Только что она это выговорила, луковка-то и
порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и
отошел". Вот она эта басня, Алеша, наизусть запомнила, потому что сама я и
есть эта самая баба злющая. Ракитке я похвалилась, что луковку подала, а
тебе иначе скажу: всего-то я луковку какую-нибудь во всю жизнь мою подала,
всего только на мне и есть добродетели. И не хвали ты меня после того,
Алеша, не почитай меня доброю, злая я, злющая-презлющая, а будешь хвалить,
в стыд введешь. Эх, да уж покаюсь совсем. Слушай, Алеша: я тебя столь
желала к себе залучить и с
сокровище -- душу любящую... Она сейчас пощадила меня... Аграфена
Александровна. я про тебя говорю. Ты мою душу сейчас восстановила.
У Алеши затряслись губы и стеснилось дыхание. Он остановился.
-- Будто уж так и спасла тебя! -- засмеялся Ракитин злобно. -- А ода тебя
проглотить хотела, знаешь ты это?
-- Стой, Ракитка! -- вскочила вдруг Грушенька, -- молчите вы оба. Теперь я
всђ скажу: ты, Алеша, молчи, потому что от твоих таких слов меня стыд
берет, потому что я злая, а не добрая, -- вот я какая. А ты, Ракитка, молчи
потому, что ты лжешь. Была такая подлая мысль, что хотела его проглотить, а
теперь ты лжешь, теперь вовсе не то... и чтоб я тебя больше совсем не
слыхала, Ракитка! -- Всђ это Грушенька проговорила с необыкновенным
волнением.
-- Ишь ведь оба бесятся! -- прошипел Ракитин, с удивлением рассматривая их
обоих, -- как помешанные, точно я в сумасшедший дом попал. Расслабели
обоюдно, плакать сейчас начнут!
-- И начну плакать, и начну плакать! -- приговаривала Грушенька, -- он меня
сестрой своей назвал, и я никогда того впредь не забуду! Только вот что,
Ракитка, я хоть и злая, а всђ-таки я луковку подала.
-- Каку таку луковку? Фу, чорт, да и впрямь помешались! Ракитин удивлялся
на их восторженность и обидчиво злился, хотя и мог бы сообразить, что у
обоих как раз сошлось всђ, что могло потрясти их души так, как случается
это не часто в жизни. Но Ракитин, умевший весьма чувствительно понимать
всђ, что касалось его самого, был очень груб в понимании чувств и ощущений
ближних своих, -- отчасти по молодой неопытности своей, а отчасти и по
великому своему эгоизму.
-- Видишь, Алешечка, -- нервно рассмеялась вдруг Грушенька, обращаясь к
нему. -- это я Ракитке похвалилась, что луковку подала, а тебе не
похвалюсь, я тебе с иной целью это скажу. Это только басня, но она хорошая
басня, я ее, еще дитей была, от моей Матрены, что теперь у меня в кухарках
служит, слышала. Видишь, как это: "Жила-была одна баба злющая-презлющая, и
померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и
кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель ее стоит да и думает: какую бы
мне такую добродетель ее припомнить, чтобы богу сказать. Вспомнил и говорит
богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И
отвечает ему бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в
озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть
в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе, где теперь.
Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и
тянись, И стал он ее осторожно тянуть, и уж всю было вытянул, да грешники
прочие в озере, как увидали, что ее тянут вон, и стали все за нее
хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была
злющая-презлющая, и почала она их ногами брыкать: "Меня тянут, а не вас,
моя луковка, а не ваша". Только что она это выговорила, луковка-то и
порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и
отошел". Вот она эта басня, Алеша, наизусть запомнила, потому что сама я и
есть эта самая баба злющая. Ракитке я похвалилась, что луковку подала, а
тебе иначе скажу: всего-то я луковку какую-нибудь во всю жизнь мою подала,
всего только на мне и есть добродетели. И не хвали ты меня после того,
Алеша, не почитай меня доброю, злая я, злющая-презлющая, а будешь хвалить,
в стыд введешь. Эх, да уж покаюсь совсем. Слушай, Алеша: я тебя столь
желала к себе залучить и с