азвеселю я
тебя. мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто позволишь мне
на коленках у тебя посидеть, не осердишься? Прикажешь -- я соскочу.
Алеша молчал. Он сидел, боясь шевельнуться, он слышал ее слова: "прикажешь
-- я соскочу", но не ответил, как будто замер. Но не то в нем было, чего
мог бы ждать и что мог бы вообразить в нем теперь например хоть Ракитин,
плотоядно наблюдавший со своего места: Великое горе души его поглощало все
ощущения, какие только могли зародиться в сердце его, и если только мог бы
он в сию минуту дать себе полный отчет, то и сам бы догадался, что он
теперь в крепчайшей броне против всякого соблазна и искушения. Тем не
менее, несмотря на всю смутную безотчетность его душевного состояния и на
всђ угнетавшее его горе, он всђ же дивился невольно одному новому и
странному ощущению, рождавшемуся в его сердце: эта женщина, эта "страшная"
женщина не только не пугала его теперь прежним страхом, страхом,
зарождавшимся в нем прежде при всякой мечте о женщине, если мелькала
таковая в его душе, но напротив эта женщина, которую он боялся более всех,
сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь
совсем иное, неожиданное и особливое чувство, чувство какого-то
необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всђ
это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса, -- вот что было
главное и что невольно удивляло его.
-- Да полно вздор-то вам болтать, -- закричал Ракитин, -- а лучше
шампанского подавай, долг на тебе, сама знаешь!
-- Вправду долг. Ведь я, Алеша, ему за тебя шампанского сверх всего
обещала, коль тебя приведет. Катай шампанского, и я стану пить! Феня, Феня,
неси нам шампанского, ту бутылку, которую Митя оставил, беги скорее. Я хоть
и скупая, а бутылку подам, не тебе, Ракитка, ты гриб, а он князь! И хоть не
тем душа моя теперь полна, а так и быть выпью и я с вами, дебоширить
хочется!
-- Да что это у тебя за минута, и какая такая там "весть", можно спросить,
аль секрет? -- с любопытством ввернул опять Ракитин, изо всей силы делая
вид, что и внимания не обращает на щелчки, которые в него летели
беспрерывно.
-- Эх не секрет, да и сам ты знаешь, -- озабоченно проговорила вдруг
Грушенька, повернув голову к Ракитину и отклонясь немного от Алеши, хотя
всђ еще продолжая сидеть у него на коленях, рукой обняв его шею, -- офицер
едет, Ракитин, офицер мой едет!
-- Слышал я, что едет, да разве уж так близко?
-- В Мокром теперь, оттуда сюда естафет пришлет, так сам написал, давеча
письмо получила. Сижу и жду естафета.
-- Вона! Почему в Мокром?
-- Долго рассказывать, да и довольно с тебя.
-- То-то Митенька-то теперь, -- уй, уй! Он-то знает, аль не знает?
-- Чего знает! Совсем не знает! Кабы узнал, так убил бы. Да я этого теперь
совсем не боюсь, не боюсь я теперь его ножа. Молчи, Ракитка, не поминай мне
о Дмитрии Федоровиче: сердце он мне всђ размозжил. Да не хочу я ни о чем об
этом в эту минуту и думать. Вот об Алешечке могу думать, я на Алешечку
гляжу... Да усмехнись ты на меня, голубчик, развеселись, на глупость-то
мою, на радость-то мою усмехнись... А ведь улыбнулся, улыбнулся! Ишь
ласково как смотрит. Я, знаешь, Алеша, всђ думала, что ты на меня сердишься
за третьеводнишнее, за барышню-то. Собака я была, вот что... Только
всђ-таки хорошо оно, что так произошло. И дурно оно было и хорошо оно было,
-- вдумчиво усмехнулась вдруг Грушенька, и какая-то жестокая черточка
мелькнула вдруг в ее у
тебя. мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто позволишь мне
на коленках у тебя посидеть, не осердишься? Прикажешь -- я соскочу.
Алеша молчал. Он сидел, боясь шевельнуться, он слышал ее слова: "прикажешь
-- я соскочу", но не ответил, как будто замер. Но не то в нем было, чего
мог бы ждать и что мог бы вообразить в нем теперь например хоть Ракитин,
плотоядно наблюдавший со своего места: Великое горе души его поглощало все
ощущения, какие только могли зародиться в сердце его, и если только мог бы
он в сию минуту дать себе полный отчет, то и сам бы догадался, что он
теперь в крепчайшей броне против всякого соблазна и искушения. Тем не
менее, несмотря на всю смутную безотчетность его душевного состояния и на
всђ угнетавшее его горе, он всђ же дивился невольно одному новому и
странному ощущению, рождавшемуся в его сердце: эта женщина, эта "страшная"
женщина не только не пугала его теперь прежним страхом, страхом,
зарождавшимся в нем прежде при всякой мечте о женщине, если мелькала
таковая в его душе, но напротив эта женщина, которую он боялся более всех,
сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь
совсем иное, неожиданное и особливое чувство, чувство какого-то
необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всђ
это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса, -- вот что было
главное и что невольно удивляло его.
-- Да полно вздор-то вам болтать, -- закричал Ракитин, -- а лучше
шампанского подавай, долг на тебе, сама знаешь!
-- Вправду долг. Ведь я, Алеша, ему за тебя шампанского сверх всего
обещала, коль тебя приведет. Катай шампанского, и я стану пить! Феня, Феня,
неси нам шампанского, ту бутылку, которую Митя оставил, беги скорее. Я хоть
и скупая, а бутылку подам, не тебе, Ракитка, ты гриб, а он князь! И хоть не
тем душа моя теперь полна, а так и быть выпью и я с вами, дебоширить
хочется!
-- Да что это у тебя за минута, и какая такая там "весть", можно спросить,
аль секрет? -- с любопытством ввернул опять Ракитин, изо всей силы делая
вид, что и внимания не обращает на щелчки, которые в него летели
беспрерывно.
-- Эх не секрет, да и сам ты знаешь, -- озабоченно проговорила вдруг
Грушенька, повернув голову к Ракитину и отклонясь немного от Алеши, хотя
всђ еще продолжая сидеть у него на коленях, рукой обняв его шею, -- офицер
едет, Ракитин, офицер мой едет!
-- Слышал я, что едет, да разве уж так близко?
-- В Мокром теперь, оттуда сюда естафет пришлет, так сам написал, давеча
письмо получила. Сижу и жду естафета.
-- Вона! Почему в Мокром?
-- Долго рассказывать, да и довольно с тебя.
-- То-то Митенька-то теперь, -- уй, уй! Он-то знает, аль не знает?
-- Чего знает! Совсем не знает! Кабы узнал, так убил бы. Да я этого теперь
совсем не боюсь, не боюсь я теперь его ножа. Молчи, Ракитка, не поминай мне
о Дмитрии Федоровиче: сердце он мне всђ размозжил. Да не хочу я ни о чем об
этом в эту минуту и думать. Вот об Алешечке могу думать, я на Алешечку
гляжу... Да усмехнись ты на меня, голубчик, развеселись, на глупость-то
мою, на радость-то мою усмехнись... А ведь улыбнулся, улыбнулся! Ишь
ласково как смотрит. Я, знаешь, Алеша, всђ думала, что ты на меня сердишься
за третьеводнишнее, за барышню-то. Собака я была, вот что... Только
всђ-таки хорошо оно, что так произошло. И дурно оно было и хорошо оно было,
-- вдумчиво усмехнулась вдруг Грушенька, и какая-то жестокая черточка
мелькнула вдруг в ее у