в тебя влюбился, победила! --
прокричал он с наглым смехом.
Грушенька подняла с подушки голову и поглядела на Алешу с умиленною
улыбкой, засиявшею на ее как-то вдруг распухшем от сейчашних слез лице.
-- Оставь ты его, Алеша, херувим ты мой, видишь он какой, нашел кому
говорить. Я, Михаил Осипович, -- обратилась она к Ракитину, -- хотела было
у тебя прощения попросить за то, что обругала тебя, да теперь опять не
хочу. Алеша, поди ко мне, сядь сюда, -- манила она его с радостною улыбкой,
-- вот так, вот садись сюда, скажи ты мне (она взяла его за руку и
заглядывала ему улыбаясь в лицо), -- скажи ты мне: люблю я того или нет?
Обидчика-то моего, люблю или нет? Лежала я до вас здесь в темноте, всђ
допрашивала сердце: люблю я того или нет? Разреши ты меня, Алеша, время
пришло, чт[OACUTE] положишь, так и будет. Простить мне его или нет?
-- Да ведь уж простила, -- улыбаясь проговорил Алеша.
-- А и впрямь простила, -- вдумчиво произнесла Грушенька. -- Экое ведь
подлое сердце! За подлое сердце мое! -- схватила она вдруг со стола бокал,
разом выпила, подняла его и с розмаха бросила на пол. Бокал разбился и
зазвенел. Какая-то жестокая черточка мелькнула в ее улыбке.
-- А ведь может еще и не простила, -- как-то грозно проговорила она,
опустив глаза в землю, как будто одна сама с собой говорила. -- Может еще
только собирается сердце простить. Поборюсь еще с сердцем-то. Я, видишь,
Алеша, слезы мои пятилетние страх полюбила... Я может только обиду мою и
полюбила, а не его вовсе!
-- Ну не хотел бы я быть в его коже! -- прошипел Ракитин.
-- И не будешь, Ракитка, никогда в его коже не будешь. Ты мне башмаки
будешь шить, Ракитка, вот я тебя на какое дело употреблю, а такой как я
тебе никогда не видать... Да и ему может не увидать...
-- Ему-то? А нарядилась-то зачем? -- эхидно поддразнил Ракитин.
-- Не кори меня нарядом, Ракитка, не знаешь еще ты всего моего сердца!
Захочу и сорву наряд, сейчас сорву, сию минуту, -- звонко прокричала она.
-- Не знаешь ты, для чего этот наряд, Ракитка! Может выйду к нему и скажу:
"Видал ты меня такую, аль нет еще? -- Ведь он меня семнадцатилетнюю,
тоненькую, чахоточную плаксу оставил. Да подсяду к нему, да обольщу, да
разожгу его: "Видал ты, какова я теперь, скажу, ну так и оставайся при том,
милостивый государь, по усам текло, а в рот не попало!" -- вот ведь к чему
может этот наряд, Ракитка, -- закончила Грушенька со злобным смешком. --
Неистовая я, Алеша, яростная. Сорву я мой наряд, изувечу я себя, мою
красоту, обожгу себе лицо и разрежу ножом, пойду милостыню просить. Захочу
и не пойду я теперь никуда и ни к кому, захочу -- завтра же отошлю Кузьме
всђ, что он мне подарил, и все деньги его, а сама на всю жизнь работницей
поденной пойду!.. Думаешь, не сделаю я того, Ракитка, не посмею сделать?
Сделаю, сделаю, сейчас могу сделать, не раздражайте только меня... а того
прогоню, тому шиш покажу, тому меня не видать!
Последние слова она истерически прокричала, но не выдержала опять, закрыла
руками лицо, бросилась в подушку и опять затряслась от рыданий. Ракитин
встал с места:
-- Пора, -- сказал он, -- поздно, в монастырь не пропустят.
Грушенька так и вскочила с места.
-- Да неужто ж ты уходить, Алеша, хочешь! -- воскликнула она в горестном
изумлении; -- да что ж ты надо мной теперь делаешь: всю воззвал, истерзал и
опять теперь эта ночь, опять мне одной оставаться!
-- Не ночевать же ему у тебя? А коли хочет -- пусть! Я и один уйду! --
язвительно подш
прокричал он с наглым смехом.
Грушенька подняла с подушки голову и поглядела на Алешу с умиленною
улыбкой, засиявшею на ее как-то вдруг распухшем от сейчашних слез лице.
-- Оставь ты его, Алеша, херувим ты мой, видишь он какой, нашел кому
говорить. Я, Михаил Осипович, -- обратилась она к Ракитину, -- хотела было
у тебя прощения попросить за то, что обругала тебя, да теперь опять не
хочу. Алеша, поди ко мне, сядь сюда, -- манила она его с радостною улыбкой,
-- вот так, вот садись сюда, скажи ты мне (она взяла его за руку и
заглядывала ему улыбаясь в лицо), -- скажи ты мне: люблю я того или нет?
Обидчика-то моего, люблю или нет? Лежала я до вас здесь в темноте, всђ
допрашивала сердце: люблю я того или нет? Разреши ты меня, Алеша, время
пришло, чт[OACUTE] положишь, так и будет. Простить мне его или нет?
-- Да ведь уж простила, -- улыбаясь проговорил Алеша.
-- А и впрямь простила, -- вдумчиво произнесла Грушенька. -- Экое ведь
подлое сердце! За подлое сердце мое! -- схватила она вдруг со стола бокал,
разом выпила, подняла его и с розмаха бросила на пол. Бокал разбился и
зазвенел. Какая-то жестокая черточка мелькнула в ее улыбке.
-- А ведь может еще и не простила, -- как-то грозно проговорила она,
опустив глаза в землю, как будто одна сама с собой говорила. -- Может еще
только собирается сердце простить. Поборюсь еще с сердцем-то. Я, видишь,
Алеша, слезы мои пятилетние страх полюбила... Я может только обиду мою и
полюбила, а не его вовсе!
-- Ну не хотел бы я быть в его коже! -- прошипел Ракитин.
-- И не будешь, Ракитка, никогда в его коже не будешь. Ты мне башмаки
будешь шить, Ракитка, вот я тебя на какое дело употреблю, а такой как я
тебе никогда не видать... Да и ему может не увидать...
-- Ему-то? А нарядилась-то зачем? -- эхидно поддразнил Ракитин.
-- Не кори меня нарядом, Ракитка, не знаешь еще ты всего моего сердца!
Захочу и сорву наряд, сейчас сорву, сию минуту, -- звонко прокричала она.
-- Не знаешь ты, для чего этот наряд, Ракитка! Может выйду к нему и скажу:
"Видал ты меня такую, аль нет еще? -- Ведь он меня семнадцатилетнюю,
тоненькую, чахоточную плаксу оставил. Да подсяду к нему, да обольщу, да
разожгу его: "Видал ты, какова я теперь, скажу, ну так и оставайся при том,
милостивый государь, по усам текло, а в рот не попало!" -- вот ведь к чему
может этот наряд, Ракитка, -- закончила Грушенька со злобным смешком. --
Неистовая я, Алеша, яростная. Сорву я мой наряд, изувечу я себя, мою
красоту, обожгу себе лицо и разрежу ножом, пойду милостыню просить. Захочу
и не пойду я теперь никуда и ни к кому, захочу -- завтра же отошлю Кузьме
всђ, что он мне подарил, и все деньги его, а сама на всю жизнь работницей
поденной пойду!.. Думаешь, не сделаю я того, Ракитка, не посмею сделать?
Сделаю, сделаю, сейчас могу сделать, не раздражайте только меня... а того
прогоню, тому шиш покажу, тому меня не видать!
Последние слова она истерически прокричала, но не выдержала опять, закрыла
руками лицо, бросилась в подушку и опять затряслась от рыданий. Ракитин
встал с места:
-- Пора, -- сказал он, -- поздно, в монастырь не пропустят.
Грушенька так и вскочила с места.
-- Да неужто ж ты уходить, Алеша, хочешь! -- воскликнула она в горестном
изумлении; -- да что ж ты надо мной теперь делаешь: всю воззвал, истерзал и
опять теперь эта ночь, опять мне одной оставаться!
-- Не ночевать же ему у тебя? А коли хочет -- пусть! Я и один уйду! --
язвительно подш