толь приставала к Ракитке, что ему двадцать пять
рублей пообещала, если тебя ко мне приведет. Стой, Ракитка, жди! -- Она
быстрыми шагами подошла к столу, отворила ящик, вынула портмоне, а из него
двадцатипятирублевую кредитку.
-- Экой вздор! Экой вздор! -- восклицал озадаченный Ракитин.
-- Принимай, Ракитка, долг, небось не откажешься, сам просил. -- И швырнула
ему кредитку.
-- Еще б отказаться, -- пробасил Ракитин, видимо сконфузившись, но
молодцевато прикрывая стыд, -- это нам вельми на руку будет, дураки и
существуют в профит умному человеку.
-- А теперь молчи, Ракитка, теперь всђ, что буду говорить, не для твоих
ушей будет. Садись сюда в угол и молчи, не любишь ты нас, и молчи.
-- Да за что мне любить-то вас? -- не скрывая уже злобы, огрызнулся
Ракитин. Двадцатипятирублевую кредитку он сунул в карман и пред Алешей ему
было решительно стыдно. Он рассчитывал получить плату после, так чтобы тот
и не узнал, а теперь от стыда озлился. До сей минуты он находил весьма
политичным не очень противоречить Грушеньке, несмотря на все ее щелчки, ибо
видно было, что она имела над ним какую-то власть. Но теперь и он
рассердился:
-- Любят за что-нибудь, а вы чт[OACUTE] мне сделали оба?
-- А ты ни за что люби, вот как Алеша любит.
-- А чем он тебя любит, и чт[OACUTE] он тебе такого показал, что ты
носишься?
Грушенька стояла среди комнаты, говорила с жаром, и в голосе ее послышались
истерические нотки.
-- Молчи, Ракитка, не понимаешь ты ничего у нас! И не смей ты мне впредь ты
говорить, не хочу тебе позволять, и с чего ты такую смелость взял, вот что!
Садись в угол и молчи как мой лакей. А теперь, Алеша, всю правду чистую
тебе одному скажу, чтобы ты видел, какая я тварь! Не Ракитке, а тебе
говорю. Хотела я тебя погубить, Алеша, правда это великая, совсем положила;
до того хотела, что Ракитку деньгами подкупила, чтобы тебя привел. И из
чего такого я так захотела? Ты, Алеша, и не знал ничего, от меня
отворачивался, пройдешь -- глаза опустишь, а я на тебя сто раз до сего
глядела, всех спрашивать об тебе начала. Лицо твое у меня в сердце
осталось: "Презирает он меня, думаю, посмотреть даже на меня не захочет". И
такое меня чувство взяло под конец, что сама себе удивляюсь: чего я такого
мальчика боюсь? Проглочу его всего и смеяться буду. Обозлилась совсем.
Веришь ли тому: никто-то здесь не смеет сказать и подумать, чтоб к Аграфене
Александровне за худым этим делом придти; старик один только тут у меня,
связана я ему и продана, сатана нас венчал, зато из других -- никто. Но на
тебя глядя, положила: его проглочу. Проглочу и смеяться буду. Видишь, какая
я злая собака, которую ты сестрой своею назвал! Вот теперь приехал этот
обидчик мой, сижу теперь и жду вести. А знаешь, чем был мне этот обидчик?
Пять лет тому как завез меня сюда Кузьма, -- так я сижу, бывало, от людей
хоронюсь, чтоб меня не видали и не слыхали, тоненькая, глупенькая, сижу да
рыдаю, ночей напролет не сплю -- думаю: "И уж где ж он теперь, мой обидчик?
Смеется должно быть с другою надо мной, и уж я ж его, думаю, только бы
увидеть его, встретить когда: то уж я ж ему отплачу, уж я ж ему отплачу!"
Ночью в темноте рыдаю в подушку и всђ это передумаю, сердце мое раздираю
нарочно, злобой его утоляю: "Уж я ж ему, уж я ж ему отплачу!" Так бывало и
закричу в темноте. Да как вспомню вдруг, что ничего-то я ему не сделаю, а
он-то надо мной смеется теперь, а может и совсем забыл и не помнит, так
кинусь с постели на пол, зальюсь бессильн
рублей пообещала, если тебя ко мне приведет. Стой, Ракитка, жди! -- Она
быстрыми шагами подошла к столу, отворила ящик, вынула портмоне, а из него
двадцатипятирублевую кредитку.
-- Экой вздор! Экой вздор! -- восклицал озадаченный Ракитин.
-- Принимай, Ракитка, долг, небось не откажешься, сам просил. -- И швырнула
ему кредитку.
-- Еще б отказаться, -- пробасил Ракитин, видимо сконфузившись, но
молодцевато прикрывая стыд, -- это нам вельми на руку будет, дураки и
существуют в профит умному человеку.
-- А теперь молчи, Ракитка, теперь всђ, что буду говорить, не для твоих
ушей будет. Садись сюда в угол и молчи, не любишь ты нас, и молчи.
-- Да за что мне любить-то вас? -- не скрывая уже злобы, огрызнулся
Ракитин. Двадцатипятирублевую кредитку он сунул в карман и пред Алешей ему
было решительно стыдно. Он рассчитывал получить плату после, так чтобы тот
и не узнал, а теперь от стыда озлился. До сей минуты он находил весьма
политичным не очень противоречить Грушеньке, несмотря на все ее щелчки, ибо
видно было, что она имела над ним какую-то власть. Но теперь и он
рассердился:
-- Любят за что-нибудь, а вы чт[OACUTE] мне сделали оба?
-- А ты ни за что люби, вот как Алеша любит.
-- А чем он тебя любит, и чт[OACUTE] он тебе такого показал, что ты
носишься?
Грушенька стояла среди комнаты, говорила с жаром, и в голосе ее послышались
истерические нотки.
-- Молчи, Ракитка, не понимаешь ты ничего у нас! И не смей ты мне впредь ты
говорить, не хочу тебе позволять, и с чего ты такую смелость взял, вот что!
Садись в угол и молчи как мой лакей. А теперь, Алеша, всю правду чистую
тебе одному скажу, чтобы ты видел, какая я тварь! Не Ракитке, а тебе
говорю. Хотела я тебя погубить, Алеша, правда это великая, совсем положила;
до того хотела, что Ракитку деньгами подкупила, чтобы тебя привел. И из
чего такого я так захотела? Ты, Алеша, и не знал ничего, от меня
отворачивался, пройдешь -- глаза опустишь, а я на тебя сто раз до сего
глядела, всех спрашивать об тебе начала. Лицо твое у меня в сердце
осталось: "Презирает он меня, думаю, посмотреть даже на меня не захочет". И
такое меня чувство взяло под конец, что сама себе удивляюсь: чего я такого
мальчика боюсь? Проглочу его всего и смеяться буду. Обозлилась совсем.
Веришь ли тому: никто-то здесь не смеет сказать и подумать, чтоб к Аграфене
Александровне за худым этим делом придти; старик один только тут у меня,
связана я ему и продана, сатана нас венчал, зато из других -- никто. Но на
тебя глядя, положила: его проглочу. Проглочу и смеяться буду. Видишь, какая
я злая собака, которую ты сестрой своею назвал! Вот теперь приехал этот
обидчик мой, сижу теперь и жду вести. А знаешь, чем был мне этот обидчик?
Пять лет тому как завез меня сюда Кузьма, -- так я сижу, бывало, от людей
хоронюсь, чтоб меня не видали и не слыхали, тоненькая, глупенькая, сижу да
рыдаю, ночей напролет не сплю -- думаю: "И уж где ж он теперь, мой обидчик?
Смеется должно быть с другою надо мной, и уж я ж его, думаю, только бы
увидеть его, встретить когда: то уж я ж ему отплачу, уж я ж ему отплачу!"
Ночью в темноте рыдаю в подушку и всђ это передумаю, сердце мое раздираю
нарочно, злобой его утоляю: "Уж я ж ему, уж я ж ему отплачу!" Так бывало и
закричу в темноте. Да как вспомню вдруг, что ничего-то я ему не сделаю, а
он-то надо мной смеется теперь, а может и совсем забыл и не помнит, так
кинусь с постели на пол, зальюсь бессильн