инул на
вопрошавшего отца свои очи, на того, кому вверил его умирая бывший
руководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его,
и вдруг, всђ попрежнему без ответа, махнул рукой, как бы не заботясь даже и
о почтительности, и быстрыми шагами пошел к выходным вратам вон из скита.
-- Возвратишься еще! -- прошептал отец Паисий, смотря во след ему с
горестным удивлением.
II. ТАКАЯ МИНУТКА.
Отец Паисий, конечно, не ошибся, решив, что его "милый мальчик" снова
воротится, и даже может быть (хотя и не вполне, но всђ же прозорливо),
проник в истинный смысл душевного настроения Алеши. Тем не менее признаюсь
откровенно, что самому мне очень было бы трудно теперь передать ясно точный
смысл этой странной и неопределенной минуты в жизни столь излюбленного мною
и столь еще юного героя моего рассказа. На горестный вопрос отца Паисия,
устремленный к Алеше: "или и ты с маловерными?" -- я, конечно, мог бы с
твердостью ответить за Алешу: "Нет, он не с маловерными", Мало того, тут
было даже совсем противоположное: всђ смущение его произошло именно от
того, что он много веровал. Но смущение всђ же было, всђ же произошло и
было столь мучительно, что даже и потом, уже долго спустя, Алеша считал
этот горестный день одним из самых тягостных и роковых дней своей жизни.
Если же спросят прямо: "Неужели же вся эта тоска и такая тревога могли в
нем произойти лишь потому, что тело его старца, вместо того чтобы
немедленно начать производить исцеления, подверглось напротив того раннему
тлению", -- то отвечу на это не обинуясь: "Да, действительно было так".
Попросил бы только читателя не спешить еще слишком смеяться над чистым
сердцем моего юноши. Сам же я не только не намерен просить за него
прощенья, или извинять и оправдывать простодушную его веру его юным
возрастом, например, или малыми успехами в пройденных им прежде науках и
пр. и пр., но сделаю даже напротив и твердо заявлю, что чувствую искреннее
уважение к природе сердца его. Без сомнения, иной юноша, принимающий
впечатления сердечные осторожно, уже умеющий любить не горячо, а лишь
тепло, с умом хотя и верным, но слишком уж, судя по возрасту,
рассудительным (а потому дешевым), такой юноша, говорю я, избег бы того,
чт[OACUTE] случилось с моим юношей, но в иных случаях, право, почтеннее
поддаться иному увлечению, хотя бы и неразумному, но всђ же от великой
любви происшедшему, чем вовсе не поддаться ему. А в юности тем паче, ибо
неблагонадежен слишком уж постоянно рассудительный юноша и дешева цена ему
-- вот мое мнение! "Но, -- воскликнут тут, пожалуй, разумные люди, --
нельзя же всякому юноше веровать в такой предрассудок и ваш юноша не указ
остальным". На это я отвечу опять-таки: да, мой юноша веровал, веровал
свято и нерушимо, но я всђ-таки не прошу за него прощения.
Видите ли: хоть я и заявил выше (и может быть слишком поспешно), что
объясняться, извиняться и оправдывать героя моего не стану, но вижу, что
нечто всђ же необходимо уяснить для дальнейшего понимания рассказа. Вот что
скажу: тут не то чтобы чудеса. Не легкомысленное в своем нетерпении было
тут ожидание чудес. И не для торжества убеждений каких-либо понадобились
тогда чудеса Алеше (это-то уже вовсе нет), не для идеи какой-либо прежней,
предвзятой, которая бы восторжествовала поскорей над другою, -- о нет,
совсем нет: тут во всем этом и прежде всего, на первом месте, стояло пред
ним лицо, и только лицо, -- лицо возлюбленного старца его, лицо того
праведника, которого он до
вопрошавшего отца свои очи, на того, кому вверил его умирая бывший
руководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его,
и вдруг, всђ попрежнему без ответа, махнул рукой, как бы не заботясь даже и
о почтительности, и быстрыми шагами пошел к выходным вратам вон из скита.
-- Возвратишься еще! -- прошептал отец Паисий, смотря во след ему с
горестным удивлением.
II. ТАКАЯ МИНУТКА.
Отец Паисий, конечно, не ошибся, решив, что его "милый мальчик" снова
воротится, и даже может быть (хотя и не вполне, но всђ же прозорливо),
проник в истинный смысл душевного настроения Алеши. Тем не менее признаюсь
откровенно, что самому мне очень было бы трудно теперь передать ясно точный
смысл этой странной и неопределенной минуты в жизни столь излюбленного мною
и столь еще юного героя моего рассказа. На горестный вопрос отца Паисия,
устремленный к Алеше: "или и ты с маловерными?" -- я, конечно, мог бы с
твердостью ответить за Алешу: "Нет, он не с маловерными", Мало того, тут
было даже совсем противоположное: всђ смущение его произошло именно от
того, что он много веровал. Но смущение всђ же было, всђ же произошло и
было столь мучительно, что даже и потом, уже долго спустя, Алеша считал
этот горестный день одним из самых тягостных и роковых дней своей жизни.
Если же спросят прямо: "Неужели же вся эта тоска и такая тревога могли в
нем произойти лишь потому, что тело его старца, вместо того чтобы
немедленно начать производить исцеления, подверглось напротив того раннему
тлению", -- то отвечу на это не обинуясь: "Да, действительно было так".
Попросил бы только читателя не спешить еще слишком смеяться над чистым
сердцем моего юноши. Сам же я не только не намерен просить за него
прощенья, или извинять и оправдывать простодушную его веру его юным
возрастом, например, или малыми успехами в пройденных им прежде науках и
пр. и пр., но сделаю даже напротив и твердо заявлю, что чувствую искреннее
уважение к природе сердца его. Без сомнения, иной юноша, принимающий
впечатления сердечные осторожно, уже умеющий любить не горячо, а лишь
тепло, с умом хотя и верным, но слишком уж, судя по возрасту,
рассудительным (а потому дешевым), такой юноша, говорю я, избег бы того,
чт[OACUTE] случилось с моим юношей, но в иных случаях, право, почтеннее
поддаться иному увлечению, хотя бы и неразумному, но всђ же от великой
любви происшедшему, чем вовсе не поддаться ему. А в юности тем паче, ибо
неблагонадежен слишком уж постоянно рассудительный юноша и дешева цена ему
-- вот мое мнение! "Но, -- воскликнут тут, пожалуй, разумные люди, --
нельзя же всякому юноше веровать в такой предрассудок и ваш юноша не указ
остальным". На это я отвечу опять-таки: да, мой юноша веровал, веровал
свято и нерушимо, но я всђ-таки не прошу за него прощения.
Видите ли: хоть я и заявил выше (и может быть слишком поспешно), что
объясняться, извиняться и оправдывать героя моего не стану, но вижу, что
нечто всђ же необходимо уяснить для дальнейшего понимания рассказа. Вот что
скажу: тут не то чтобы чудеса. Не легкомысленное в своем нетерпении было
тут ожидание чудес. И не для торжества убеждений каких-либо понадобились
тогда чудеса Алеше (это-то уже вовсе нет), не для идеи какой-либо прежней,
предвзятой, которая бы восторжествовала поскорей над другою, -- о нет,
совсем нет: тут во всем этом и прежде всего, на первом месте, стояло пред
ним лицо, и только лицо, -- лицо возлюбленного старца его, лицо того
праведника, которого он до