жестокостью припоминали самые злорадные,
за святого себя почитал, на коленки пред ним повергались, яко должное ему
принимал". "Таинством исповеди злоупотреблял", злобным шепотом прибавляли
самые ярые противники старчества, и это даже из самых старейших и суровых в
богомольи своем иноков, истинных постников и молчальников, замолчавших при
жизни усопшего, но вдруг теперь отверзших уста свои, что было уже ужасно,
ибо сильно влияли словеса их на молодых и еще не установившихся иноков.
Весьма выслушивал всђ сие и обдорский гость монашек от святого Сильвестра,
глубоко воздыхая и покивая главою: "Нет, видно отец-то Ферапонт справедливо
вчера судил", подумывал он про себя, а тут как-раз и показался отец
Ферапонт; как бы именно чтоб усугубить потрясение вышел.
Упомянул уже я прежде, что выходил он из своей деревянной келийки на пасеке
редко, даже в церковь подолгу не являлся и что попущали ему это якобы
юродивому, не связывая его правилом общим для всех. Но если сказать по всей
правде, то попущалось ему всђ сие даже и по некоторой необходимости. Ибо
столь великого постника и молчальника, дни и ночи молящегося (даже и
засыпал, на коленках стоя), как-то даже и зазорно было настоятельно
обременять общим уставом, если он сам не хотел подчиниться. "Он и всех-то
нас святее и исполняет труднейшее чем по уставу" -- сказали бы тогда иноки,
"а что в церковь не ходит, то значит сам знает, когда ему ходить, у него
свой устав". Ради сего-то вероятного ропота и соблазна и оставляли отца
Ферапонта в покое. Старца Зосиму, как уже и всем известно было сие, не
любил отец Ферапонт чрезвычайно; и вот и к нему в его келийку донеслась
вдруг весть о том, что "суд-то божий значит не тот, что у человеков, и что
естество даже предупредил". Надо полагать, что из первых сбегал ему
передать известие обдорский гость, вчера посещавший его и во ужасе от него
вчера отшедший. Упомянул я тоже, что отец Паисий, твердо и незыблемо
стоявший и читавший над гробом, хотя и не мог слышать и видеть, что
происходило вне кельи, но в сердце своем всђ главное безошибочно
предугадал, ибо знал среду свою насквозь. Смущен же не был, а ожидал всего,
что еще могло произойти, без страха, пронзающим взглядом следя за будущим
исходом волнения, уже представлявшимся умственному взору его. Как вдруг
необычайный и уже явно нарушавший благочиние шум в сенях поразил слух его.
Дверь отворилась настежь, и на пороге показался отец Ферапонт. За ним, как
примечалось, и даже ясно было видно из кельи, столпилось внизу у крылечка
много монахов, сопровождавших его, а между ними и светских. Сопровождавшие
однако не вошли и на крылечко не поднялись, но остановясь ждали, что скажет
и сделает отец Ферапонт далее, ибо предчувствовали они, и даже с некоторым
страхом, несмотря на всђ дерзновение свое, что пришел он не даром.
Остановясь на пороге, отец Ферапонт воздел руки, и из-под правой руки его
выглянули острые и любопытные глазки обдорского гостя, единого не
утерпевшего и взбежавшего во след отцу Ферапонту по лесенке из-за
превеликого своего любопытства. Прочие же кроме него, только что с шумом
отворилась настеж дверь, напротив потеснились еще более назад от внезапного
страха. Подняв руки горе, отец Ферапонт вдруг завопил:
-- Извергая извергну! -- и тотчас же начал, обращаясь во все четыре стороны
попеременно, крестить стены и все четыре угла кельи рукой. Это действие
отца Ферапонта тотчас же поняли сопровождавшие его; ибо знали, что и всегда
так делал, куда ни вхо
за святого себя почитал, на коленки пред ним повергались, яко должное ему
принимал". "Таинством исповеди злоупотреблял", злобным шепотом прибавляли
самые ярые противники старчества, и это даже из самых старейших и суровых в
богомольи своем иноков, истинных постников и молчальников, замолчавших при
жизни усопшего, но вдруг теперь отверзших уста свои, что было уже ужасно,
ибо сильно влияли словеса их на молодых и еще не установившихся иноков.
Весьма выслушивал всђ сие и обдорский гость монашек от святого Сильвестра,
глубоко воздыхая и покивая главою: "Нет, видно отец-то Ферапонт справедливо
вчера судил", подумывал он про себя, а тут как-раз и показался отец
Ферапонт; как бы именно чтоб усугубить потрясение вышел.
Упомянул уже я прежде, что выходил он из своей деревянной келийки на пасеке
редко, даже в церковь подолгу не являлся и что попущали ему это якобы
юродивому, не связывая его правилом общим для всех. Но если сказать по всей
правде, то попущалось ему всђ сие даже и по некоторой необходимости. Ибо
столь великого постника и молчальника, дни и ночи молящегося (даже и
засыпал, на коленках стоя), как-то даже и зазорно было настоятельно
обременять общим уставом, если он сам не хотел подчиниться. "Он и всех-то
нас святее и исполняет труднейшее чем по уставу" -- сказали бы тогда иноки,
"а что в церковь не ходит, то значит сам знает, когда ему ходить, у него
свой устав". Ради сего-то вероятного ропота и соблазна и оставляли отца
Ферапонта в покое. Старца Зосиму, как уже и всем известно было сие, не
любил отец Ферапонт чрезвычайно; и вот и к нему в его келийку донеслась
вдруг весть о том, что "суд-то божий значит не тот, что у человеков, и что
естество даже предупредил". Надо полагать, что из первых сбегал ему
передать известие обдорский гость, вчера посещавший его и во ужасе от него
вчера отшедший. Упомянул я тоже, что отец Паисий, твердо и незыблемо
стоявший и читавший над гробом, хотя и не мог слышать и видеть, что
происходило вне кельи, но в сердце своем всђ главное безошибочно
предугадал, ибо знал среду свою насквозь. Смущен же не был, а ожидал всего,
что еще могло произойти, без страха, пронзающим взглядом следя за будущим
исходом волнения, уже представлявшимся умственному взору его. Как вдруг
необычайный и уже явно нарушавший благочиние шум в сенях поразил слух его.
Дверь отворилась настежь, и на пороге показался отец Ферапонт. За ним, как
примечалось, и даже ясно было видно из кельи, столпилось внизу у крылечка
много монахов, сопровождавших его, а между ними и светских. Сопровождавшие
однако не вошли и на крылечко не поднялись, но остановясь ждали, что скажет
и сделает отец Ферапонт далее, ибо предчувствовали они, и даже с некоторым
страхом, несмотря на всђ дерзновение свое, что пришел он не даром.
Остановясь на пороге, отец Ферапонт воздел руки, и из-под правой руки его
выглянули острые и любопытные глазки обдорского гостя, единого не
утерпевшего и взбежавшего во след отцу Ферапонту по лесенке из-за
превеликого своего любопытства. Прочие же кроме него, только что с шумом
отворилась настеж дверь, напротив потеснились еще более назад от внезапного
страха. Подняв руки горе, отец Ферапонт вдруг завопил:
-- Извергая извергну! -- и тотчас же начал, обращаясь во все четыре стороны
попеременно, крестить стены и все четыре угла кельи рукой. Это действие
отца Ферапонта тотчас же поняли сопровождавшие его; ибо знали, что и всегда
так делал, куда ни вхо