- Эге! так ты вот как! Значит совсем уж бунт, баррикады! Ну брат этим
делом пренебрегать нечего. Зайдем ко мне... Я бы водочки сам теперь тяпнул,
смерть устал. Водки-то небось не решишься... аль выпьешь?
-- Давай и водки.
-- Эвона! Чудно, брат! -- дико посмотрел Ракитин. -- Ну да так или этак,
водка иль колбаса, а дело это лихое, хорошее и упускать невозможно, идем!
Алеша молча поднялся с земли и пошел за Ракитиным.
-- Видел бы это брат Ваничка, так как бы изумился! Кстати, братец твой Иван
Федорович сегодня утром в Москву укатил, знаешь ты это?
-- Знаю, -- безучастно произнес Алеша, и вдруг мелькнул у него в уме образ
брата Дмитрия, но только мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело
спешное, которого уже нельзя более ни на минуту откладывать, какой-то долг,
обязанность страшную, но и это воспоминание не произвело никакого на него
впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и
забылось. Но долго потом вспоминал об этом Алеша.
-- Братец твой Ваничка изрек про меня единожды, что я "бездарный
либеральный мешок". Ты же один разик тоже не утерпел и дал мне понять, что
я "бесчестен"... Пусть! Посмотрю-ка я теперь на вашу даровитость и
честность (окончил это Ракитин уже про себя, шепотом). Тьфу, слушай! --
заговорил он снова громко, -- минуем-ка монастырь, пойдем по тропинке прямо
в город... Гм. Мне бы кстати надо к Хохлаковой зайти. Вообрази: я ей
отписал о всем приключившемся, и представь, она мне мигом отвечает
запиской, карандашом (ужасно любит записки писать эта дама), что "никак она
не ожидала от такого почтенного старца, как отец Зосима -- такого
поступка!" Так ведь и написала: "поступка"! Тоже ведь озлилась: эх вы все!
Постой! -- внезапно прокричал он опять, вдруг остановился и, придержав
Алешу за плечо, остановил и его:
-- Знаешь, Алешка, -- пытливо глядел он ему в глаза, весь под впечатлением
внезапной новой мысли, вдруг его осиявшей, и хоть сам и смеялся наружно, но
видимо боясь выговорить вслух эту новую внезапную мысль свою, до того он
всђ еще не мог поверить чудному для него и никак неожиданному настроению, в
котором видел теперь Алешу, -- Алешка, знаешь, куда мы всего лучше бы
теперь пошли? -- выговорил он, наконец, робко и искательно.
-- Всђ равно... куда хочешь.
-- Пойдем-ка к Грушеньке, а? Пойдешь? -- весь даже дрожа от робкого
ожидания, изрек наконец Ракитин.
-- Пойдем к Грушеньке, -- спокойно и тотчас же ответил Алеша, и уж это было
до того неожиданно для Ракитина, то есть такое скорое и спокойное согласие,
что он чуть было не отпрыгнул назад.
-- Н-ну!.. вот! -- прокричал было он в изумлении, но вдруг, крепко
подхватив Алешу под руку, быстро повлек его по тропинке, всђ еще ужасно
опасаясь, что в том исчезнет решимость. Шли молча, Ракитин даже заговорить
боялся.
-- А рада-то как она будет, рада-то... -- пробормотал было он, но опять
примолк. Да и вовсе не для радости Грушенькиной он влек к ней Алешу; был он
человек серьезный и без выгодной для себя цели ничего не предпринимал. Цель
же у него теперь была двоякая, во-первых, мстительная, то есть увидеть
"позор праведного" и вероятное "падение" Алеши "из святых во грешники", чем
он уже заранее упивался, а во-вторых, была у него тут в виду и некоторая
материальная, весьма для него выгодная цель, о которой будет сказано ниже.
"Значит такая минутка вышла", думал он про себя весело и злобно, "вот мы
стало быть и изловим ее за шиворот, минутку-то эту, ибо она нам весьма
подоб
делом пренебрегать нечего. Зайдем ко мне... Я бы водочки сам теперь тяпнул,
смерть устал. Водки-то небось не решишься... аль выпьешь?
-- Давай и водки.
-- Эвона! Чудно, брат! -- дико посмотрел Ракитин. -- Ну да так или этак,
водка иль колбаса, а дело это лихое, хорошее и упускать невозможно, идем!
Алеша молча поднялся с земли и пошел за Ракитиным.
-- Видел бы это брат Ваничка, так как бы изумился! Кстати, братец твой Иван
Федорович сегодня утром в Москву укатил, знаешь ты это?
-- Знаю, -- безучастно произнес Алеша, и вдруг мелькнул у него в уме образ
брата Дмитрия, но только мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело
спешное, которого уже нельзя более ни на минуту откладывать, какой-то долг,
обязанность страшную, но и это воспоминание не произвело никакого на него
впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и
забылось. Но долго потом вспоминал об этом Алеша.
-- Братец твой Ваничка изрек про меня единожды, что я "бездарный
либеральный мешок". Ты же один разик тоже не утерпел и дал мне понять, что
я "бесчестен"... Пусть! Посмотрю-ка я теперь на вашу даровитость и
честность (окончил это Ракитин уже про себя, шепотом). Тьфу, слушай! --
заговорил он снова громко, -- минуем-ка монастырь, пойдем по тропинке прямо
в город... Гм. Мне бы кстати надо к Хохлаковой зайти. Вообрази: я ей
отписал о всем приключившемся, и представь, она мне мигом отвечает
запиской, карандашом (ужасно любит записки писать эта дама), что "никак она
не ожидала от такого почтенного старца, как отец Зосима -- такого
поступка!" Так ведь и написала: "поступка"! Тоже ведь озлилась: эх вы все!
Постой! -- внезапно прокричал он опять, вдруг остановился и, придержав
Алешу за плечо, остановил и его:
-- Знаешь, Алешка, -- пытливо глядел он ему в глаза, весь под впечатлением
внезапной новой мысли, вдруг его осиявшей, и хоть сам и смеялся наружно, но
видимо боясь выговорить вслух эту новую внезапную мысль свою, до того он
всђ еще не мог поверить чудному для него и никак неожиданному настроению, в
котором видел теперь Алешу, -- Алешка, знаешь, куда мы всего лучше бы
теперь пошли? -- выговорил он, наконец, робко и искательно.
-- Всђ равно... куда хочешь.
-- Пойдем-ка к Грушеньке, а? Пойдешь? -- весь даже дрожа от робкого
ожидания, изрек наконец Ракитин.
-- Пойдем к Грушеньке, -- спокойно и тотчас же ответил Алеша, и уж это было
до того неожиданно для Ракитина, то есть такое скорое и спокойное согласие,
что он чуть было не отпрыгнул назад.
-- Н-ну!.. вот! -- прокричал было он в изумлении, но вдруг, крепко
подхватив Алешу под руку, быстро повлек его по тропинке, всђ еще ужасно
опасаясь, что в том исчезнет решимость. Шли молча, Ракитин даже заговорить
боялся.
-- А рада-то как она будет, рада-то... -- пробормотал было он, но опять
примолк. Да и вовсе не для радости Грушенькиной он влек к ней Алешу; был он
человек серьезный и без выгодной для себя цели ничего не предпринимал. Цель
же у него теперь была двоякая, во-первых, мстительная, то есть увидеть
"позор праведного" и вероятное "падение" Алеши "из святых во грешники", чем
он уже заранее упивался, а во-вторых, была у него тут в виду и некоторая
материальная, весьма для него выгодная цель, о которой будет сказано ниже.
"Значит такая минутка вышла", думал он про себя весело и злобно, "вот мы
стало быть и изловим ее за шиворот, минутку-то эту, ибо она нам весьма
подоб