ной цели.
Итак к рассказу: Когда еще до свету положили уготованное к погребению тело
старца во гроб и вынесли его в первую, бывшую приемную комнату, то возник
было между находившимися у гроба вопрос: надо ли отворить в комнате окна?
Но вопрос сей, высказанный кем-то мимоходом и мельком, остался без ответа и
почти незамеченным, -- разве лишь заметили его, да и то про себя, некоторые
из присутствующих лишь в том смысле, что ожидание тления и тлетворного духа
от тела такого почившего есть сущая нелепость, достойная даже сожаления
(если не усмешки), относительно малой веры и легкомыслия изрекшего вопрос
сей. Ибо ждали совершенно противоположного. И вот, в скорости после полудня
началось нечто, сначала принимаемое входившими и выходившими лишь молча и
про себя, и даже с видимою боязнью каждого сообщить кому-либо начинающуюся
мысль свою, но к трем часам пополудня обнаружившееся уже столь ясно и
неопровержимо, что известие о сем мигом облетело весь скит и всех
богомольцев-посетителей скита, тотчас же проникло и в монастырь и повергло
в удивление всех монастырских, а наконец, чрез самый малый срок, достигло и
города и взволновало в нем всех, и верующих и неверующих. Неверующие
возрадовались, а что до верующих, то нашлись иные из них возрадовавшиеся
даже более самих неверующих, ибо "любят люди падение праведного и позор
его", как изрек сам покойный старец в одном из поучений своих. Дело в том,
что от гроба стал исходить мало-по-малу, но чем далее, тем более замечаемый
тлетворный дух, к трем же часам пополудни уже слишком явственно
обнаружившийся и всђ постепенно усиливавшийся. И давно уже не бывало и даже
припомнить невозможно было из всей прошлой жизни монастыря нашего такого
соблазна, грубо разнузданного, а в другом каком случае так даже и
невозможного, какой обнаружился тотчас же вслед за сим событием между
самими даже иноками. Потом уже, и после многих даже лет, иные разумные
иноки наши, припоминая весь тот день в подробности, удивлялись и ужасались
тому, каким это образом соблазн мог достигнуть тогда такой степени. Ибо и
прежде сего случалось, что умирали иноки весьма праведной жизни и
праведность коих была у всех на виду. старцы богобоязненные, а между тем и
от их смиренных гробов исходил дух тлетворный, естественно, как и у всех
мертвецов появившийся. но сие не производило же соблазна и даже малейшего
какого-либо волнения. Конечно, были некие и у нас из древле преставившихся,
воспоминание о коих сохранилось еще живо в монастыре, и останки коих, по
преданию, не обнаружили тления, что умилительно и таинственно повлияло на
братию и сохранилось в памяти ее как нечто благолепное и чудесное и как
обетование в будущем еще большей славы от их гробниц, если только волею
божией придет тому время. Из таковых особенно сохранялась память о дожившем
до ста пяти лет старце Иове, знаменитом подвижнике, великом постнике и
молчальнике, преставившемся уже давно, еще в десятых годах нынешнего
столетия, и могилу которого с особым и чрезвычайным уважением показывали
всем впервые прибывающим богомольцам, таинственно упоминая при сем о некиих
великих надеждах. (Это та самая могила, на которой отец Паисий застал утром
сидящим Алешу.) Кроме сего древле-почившего старца жива была таковая же
память и о преставившемся сравнительно уже недавно великом отце
иеросхимонахе, старце Варсонофии, -- том самом, от которого отец Зосима и
принял старчество, и которого, при жизни его, все приходившие в монастырь
богомольцы считал
Итак к рассказу: Когда еще до свету положили уготованное к погребению тело
старца во гроб и вынесли его в первую, бывшую приемную комнату, то возник
было между находившимися у гроба вопрос: надо ли отворить в комнате окна?
Но вопрос сей, высказанный кем-то мимоходом и мельком, остался без ответа и
почти незамеченным, -- разве лишь заметили его, да и то про себя, некоторые
из присутствующих лишь в том смысле, что ожидание тления и тлетворного духа
от тела такого почившего есть сущая нелепость, достойная даже сожаления
(если не усмешки), относительно малой веры и легкомыслия изрекшего вопрос
сей. Ибо ждали совершенно противоположного. И вот, в скорости после полудня
началось нечто, сначала принимаемое входившими и выходившими лишь молча и
про себя, и даже с видимою боязнью каждого сообщить кому-либо начинающуюся
мысль свою, но к трем часам пополудня обнаружившееся уже столь ясно и
неопровержимо, что известие о сем мигом облетело весь скит и всех
богомольцев-посетителей скита, тотчас же проникло и в монастырь и повергло
в удивление всех монастырских, а наконец, чрез самый малый срок, достигло и
города и взволновало в нем всех, и верующих и неверующих. Неверующие
возрадовались, а что до верующих, то нашлись иные из них возрадовавшиеся
даже более самих неверующих, ибо "любят люди падение праведного и позор
его", как изрек сам покойный старец в одном из поучений своих. Дело в том,
что от гроба стал исходить мало-по-малу, но чем далее, тем более замечаемый
тлетворный дух, к трем же часам пополудни уже слишком явственно
обнаружившийся и всђ постепенно усиливавшийся. И давно уже не бывало и даже
припомнить невозможно было из всей прошлой жизни монастыря нашего такого
соблазна, грубо разнузданного, а в другом каком случае так даже и
невозможного, какой обнаружился тотчас же вслед за сим событием между
самими даже иноками. Потом уже, и после многих даже лет, иные разумные
иноки наши, припоминая весь тот день в подробности, удивлялись и ужасались
тому, каким это образом соблазн мог достигнуть тогда такой степени. Ибо и
прежде сего случалось, что умирали иноки весьма праведной жизни и
праведность коих была у всех на виду. старцы богобоязненные, а между тем и
от их смиренных гробов исходил дух тлетворный, естественно, как и у всех
мертвецов появившийся. но сие не производило же соблазна и даже малейшего
какого-либо волнения. Конечно, были некие и у нас из древле преставившихся,
воспоминание о коих сохранилось еще живо в монастыре, и останки коих, по
преданию, не обнаружили тления, что умилительно и таинственно повлияло на
братию и сохранилось в памяти ее как нечто благолепное и чудесное и как
обетование в будущем еще большей славы от их гробниц, если только волею
божией придет тому время. Из таковых особенно сохранялась память о дожившем
до ста пяти лет старце Иове, знаменитом подвижнике, великом постнике и
молчальнике, преставившемся уже давно, еще в десятых годах нынешнего
столетия, и могилу которого с особым и чрезвычайным уважением показывали
всем впервые прибывающим богомольцам, таинственно упоминая при сем о некиих
великих надеждах. (Это та самая могила, на которой отец Паисий застал утром
сидящим Алешу.) Кроме сего древле-почившего старца жива была таковая же
память и о преставившемся сравнительно уже недавно великом отце
иеросхимонахе, старце Варсонофии, -- том самом, от которого отец Зосима и
принял старчество, и которого, при жизни его, все приходившие в монастырь
богомольцы считал