повторяли иноки друг другу на ухо. Те давно уже вымолвили сие
безнадежное слово, и хуже всего было то, что с каждою почти минутой
обнаруживалось и возрастало при этом слове некое торжество. Вскоре однако и
самое даже благочиние начало нарушаться, и вот точно все почувствовали себя
в каком-то даже праве его нарушить. "И почему бы сие могло случиться",
говорили некоторые из иноков, сначала как бы и сожалея, -- "тело имел не
великое, сухое, к костям приросшее, откуда бы тут духу быть?" "Значит,
нарочно хотел бог указать", поспешно прибавляли другие, и мнение их
принималось бесспорно и тотчас же, ибо опять-таки указывали, что если б и
быть духу естественно, как от всякого усопшего грешного, то всђ же изошел
бы позднее, не с такою столь явною поспешностью, по крайности чрез сутки
бы, а "этот естество предупредил", стало быть тут никто как бог и нарочитый
перст его. Указать хотел. Суждение сие поражало неотразимо. Кроткий отец
иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать
некоторым из злословников, что "не везде ведь это и так" и что не догмат же
какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь
мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например, духом
тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным
признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат
уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, "и если обрящутся кости
желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил господь усопшего
праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил
такого господь славы, -- вот как на Афоне, месте великом, где издревле
нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие", заключил отец
Иосиф. Но речи смиренного отца пронеслись без внушения и даже вызвали отпор
насмешливый: "это всђ ученость и новшества, нечего и слушать", -- порешили
про себя иноки. "У нас по-старому; мало ли новшеств теперь выходит, всем и
подражать?" прибавляли другие. "У нас не менее ихнего святых отцов было.
Они там под туркой сидят и всђ перезабыли. У них и православие давно
замутилось, да и колоколов у них нет", присоединяли самые насмешливые. Отец
Иосиф отошел с горестию, тем более, что и сам-то высказал свое мнение не
весьма твердо, а как бы и сам ему мало веруя. Но со смущением провидел, что
начинается нечто очень неблаговидное и что возвышает главу даже самое
непослушание. Мало-по-малу, вслед за отцом Иосифом, затихли и все голоса
рассудительные, И как-то так сошлось, что все любившие покойного старца и с
умиленным послушанием принимавшие установление старчества страшно чего-то
вдруг испугались и, встречаясь друг с другом, робко лишь заглядывали один
другому в лицо. Враги же старчества, яко новшества, гордо подняли голову.
"От покойного старца Варсонофия не только духу не было, но точилось
благоухание", злорадно напоминали они, "но не старчеством заслужил, а тем,
что и сам праведен был". А вслед за сим на новопреставившегося старца
посыпались уже осуждения и самые даже обвинения: "несправедливо учил; учил,
что жизнь есть великая радость, а не смирение слезное", говорили одни, из
наиболее бестолковых. "По-модному веровал, огня материального во аде не
признавал" -- присоединяли другие еще тех бестолковее. "К посту был не
строг, сладости себе разрешал, варение вишневое ел с чаем, очень любил,
барыни ему присылали. Схимнику ли чаи распивать?" слышалось от иных
завиствующих. "Возгордясь сидел, с
безнадежное слово, и хуже всего было то, что с каждою почти минутой
обнаруживалось и возрастало при этом слове некое торжество. Вскоре однако и
самое даже благочиние начало нарушаться, и вот точно все почувствовали себя
в каком-то даже праве его нарушить. "И почему бы сие могло случиться",
говорили некоторые из иноков, сначала как бы и сожалея, -- "тело имел не
великое, сухое, к костям приросшее, откуда бы тут духу быть?" "Значит,
нарочно хотел бог указать", поспешно прибавляли другие, и мнение их
принималось бесспорно и тотчас же, ибо опять-таки указывали, что если б и
быть духу естественно, как от всякого усопшего грешного, то всђ же изошел
бы позднее, не с такою столь явною поспешностью, по крайности чрез сутки
бы, а "этот естество предупредил", стало быть тут никто как бог и нарочитый
перст его. Указать хотел. Суждение сие поражало неотразимо. Кроткий отец
иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать
некоторым из злословников, что "не везде ведь это и так" и что не догмат же
какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь
мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например, духом
тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным
признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат
уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, "и если обрящутся кости
желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил господь усопшего
праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил
такого господь славы, -- вот как на Афоне, месте великом, где издревле
нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие", заключил отец
Иосиф. Но речи смиренного отца пронеслись без внушения и даже вызвали отпор
насмешливый: "это всђ ученость и новшества, нечего и слушать", -- порешили
про себя иноки. "У нас по-старому; мало ли новшеств теперь выходит, всем и
подражать?" прибавляли другие. "У нас не менее ихнего святых отцов было.
Они там под туркой сидят и всђ перезабыли. У них и православие давно
замутилось, да и колоколов у них нет", присоединяли самые насмешливые. Отец
Иосиф отошел с горестию, тем более, что и сам-то высказал свое мнение не
весьма твердо, а как бы и сам ему мало веруя. Но со смущением провидел, что
начинается нечто очень неблаговидное и что возвышает главу даже самое
непослушание. Мало-по-малу, вслед за отцом Иосифом, затихли и все голоса
рассудительные, И как-то так сошлось, что все любившие покойного старца и с
умиленным послушанием принимавшие установление старчества страшно чего-то
вдруг испугались и, встречаясь друг с другом, робко лишь заглядывали один
другому в лицо. Враги же старчества, яко новшества, гордо подняли голову.
"От покойного старца Варсонофия не только духу не было, но точилось
благоухание", злорадно напоминали они, "но не старчеством заслужил, а тем,
что и сам праведен был". А вслед за сим на новопреставившегося старца
посыпались уже осуждения и самые даже обвинения: "несправедливо учил; учил,
что жизнь есть великая радость, а не смирение слезное", говорили одни, из
наиболее бестолковых. "По-модному веровал, огня материального во аде не
признавал" -- присоединяли другие еще тех бестолковее. "К посту был не
строг, сладости себе разрешал, варение вишневое ел с чаем, очень любил,
барыни ему присылали. Схимнику ли чаи распивать?" слышалось от иных
завиствующих. "Возгордясь сидел, с