вался наиболее
суетящимся; заметить его можно было всюду, во всех местах: везде он
расспрашивал, везде прислушивался, везде шептался с каким-то особенным
таинственным видом. Выражение же лица имел самое нетерпеливое и как бы уже
раздраженное тем, что ожидаемое столь долго не совершается. А что до
Ракитина, то тот, как оказалось потом, очутился столь рано в ските по
особливому поручению госпожи Хохлаковой. Сия добрая, но бесхарактерная
женщина, которая сама не могла быть допущена в скит, чуть лишь проснулась и
узнала о преставившемся, вдруг прониклась столь стремительным любопытством,
что немедленно отрядила вместо себя в скит Ракитина, с тем, чтобы тот всђ
наблюдал и немедленно доносил ей письменно, примерно в каждые полчаса, о
всем, чт[OACUTE] произойдет. Ракитина же считала она за самого
благочестивого и верующего молодого человека -- до того он умел со всеми
обойтись и каждому представиться сообразно с желанием того, если только
усматривал в сем малейшую для себя выгоду. День был ясный и светлый, и из
прибывших богомольцев многие толпились около скитских могил, наиболее
скученных кругом храма, равно как и рассыпанных по всему скиту. Обходя
скит. отец Паисий вдруг вспомянул об Алеше и о том, что давно он его не
видел, с самой почти ночи. И только что вспомнил о нем, как тотчас же и
приметил его в самом отдаленном углу скита, у ограды, сидящего на могильном
камне одного древле почившего и знаменитого по подвигам своим инока. Он
сидел спиной к скиту, лицом к ограде и как бы прятался за памятник. Подойдя
вплоть, отец Паисий увидел, что он, закрыв обеими ладонями лицо, хотя и
безгласно, но горько плачет, сотрясаясь всем телом своим от рыданий. Отец
Паисий постоял над ним несколько.
-- Полно, сыне милый, полно, друг, -- прочувствованно произнес он наконец,
-- чего ты? Радуйся, а не плачь. Или не знаешь, что сей день есть
величайший из дней его? Где он теперь, в минуту сию, вспомни-ка лишь о том!
Алеша взглянул было на него, открыв свое распухшее от слез, как у малого
ребенка лицо, но тотчас же, ни слова не вымолвив, отвернулся и снова
закрылся обеими ладонями.
-- А пожалуй, что и так, -- произнес отец Паисий вдумчиво, -- пожалуй и
плачь, Христос тебе эти слезы послал. "Умилительные слезки твои лишь отдых
душевный и к веселию сердца твоего милого послужат", -- прибавил он уже про
себя, отходя от Алеши и любовно о нем думая. Отошел он впрочем поскорее,
ибо почувствовал, что и сам пожалуй, глядя на него, заплачет. Время между
тем шло, монастырские службы и панихиды по усопшем продолжались в порядке.
Отец Паисий снова заменил отца Иосифа у гроба и снова принял от него чтение
Евангелия. Но еще не минуло и трех часов пополудни, как совершилось нечто,
о чем упомянул я еще в конце прошлой книги, нечто, до того никем у нас
неожиданное и до того в разрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная
и суетная повесть о сем происшествии даже до сих пор с чрезвычайною
живостию вспоминается в нашем городе и по всей нашей окрестности. Тут,
прибавлю еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом
суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и
естественном, и я конечно выпустил бы его в рассказе моем вовсе без
упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на
душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши,
составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший
его разум уже окончательно, на всю жизнь и к извест
суетящимся; заметить его можно было всюду, во всех местах: везде он
расспрашивал, везде прислушивался, везде шептался с каким-то особенным
таинственным видом. Выражение же лица имел самое нетерпеливое и как бы уже
раздраженное тем, что ожидаемое столь долго не совершается. А что до
Ракитина, то тот, как оказалось потом, очутился столь рано в ските по
особливому поручению госпожи Хохлаковой. Сия добрая, но бесхарактерная
женщина, которая сама не могла быть допущена в скит, чуть лишь проснулась и
узнала о преставившемся, вдруг прониклась столь стремительным любопытством,
что немедленно отрядила вместо себя в скит Ракитина, с тем, чтобы тот всђ
наблюдал и немедленно доносил ей письменно, примерно в каждые полчаса, о
всем, чт[OACUTE] произойдет. Ракитина же считала она за самого
благочестивого и верующего молодого человека -- до того он умел со всеми
обойтись и каждому представиться сообразно с желанием того, если только
усматривал в сем малейшую для себя выгоду. День был ясный и светлый, и из
прибывших богомольцев многие толпились около скитских могил, наиболее
скученных кругом храма, равно как и рассыпанных по всему скиту. Обходя
скит. отец Паисий вдруг вспомянул об Алеше и о том, что давно он его не
видел, с самой почти ночи. И только что вспомнил о нем, как тотчас же и
приметил его в самом отдаленном углу скита, у ограды, сидящего на могильном
камне одного древле почившего и знаменитого по подвигам своим инока. Он
сидел спиной к скиту, лицом к ограде и как бы прятался за памятник. Подойдя
вплоть, отец Паисий увидел, что он, закрыв обеими ладонями лицо, хотя и
безгласно, но горько плачет, сотрясаясь всем телом своим от рыданий. Отец
Паисий постоял над ним несколько.
-- Полно, сыне милый, полно, друг, -- прочувствованно произнес он наконец,
-- чего ты? Радуйся, а не плачь. Или не знаешь, что сей день есть
величайший из дней его? Где он теперь, в минуту сию, вспомни-ка лишь о том!
Алеша взглянул было на него, открыв свое распухшее от слез, как у малого
ребенка лицо, но тотчас же, ни слова не вымолвив, отвернулся и снова
закрылся обеими ладонями.
-- А пожалуй, что и так, -- произнес отец Паисий вдумчиво, -- пожалуй и
плачь, Христос тебе эти слезы послал. "Умилительные слезки твои лишь отдых
душевный и к веселию сердца твоего милого послужат", -- прибавил он уже про
себя, отходя от Алеши и любовно о нем думая. Отошел он впрочем поскорее,
ибо почувствовал, что и сам пожалуй, глядя на него, заплачет. Время между
тем шло, монастырские службы и панихиды по усопшем продолжались в порядке.
Отец Паисий снова заменил отца Иосифа у гроба и снова принял от него чтение
Евангелия. Но еще не минуло и трех часов пополудни, как совершилось нечто,
о чем упомянул я еще в конце прошлой книги, нечто, до того никем у нас
неожиданное и до того в разрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная
и суетная повесть о сем происшествии даже до сих пор с чрезвычайною
живостию вспоминается в нашем городе и по всей нашей окрестности. Тут,
прибавлю еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом
суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и
естественном, и я конечно выпустил бы его в рассказе моем вовсе без
упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на
душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши,
составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший
его разум уже окончательно, на всю жизнь и к извест