церковь
наружно их как бы и отвергает, но мыслю в тайне души моей, что можно бы и
за сих помолиться. За любовь не осердится ведь Христос. О таковых я
внутренно во всю жизнь молился, исповедуюсь вам в том, отцы и учители, да и
ныне на всяк день молюсь.
О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание
бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся
сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и
ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв
бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в
пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но
ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, бога, зовущего их,
проклинают. Бога живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы
не было бога жизни, чтоб уничтожил себя бог, и всђ создание свое. И будут
гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат
смерти...
Здесь оканчивается рукопись Алексея Федоровича Карамазова. Повторяю; она не
полна и отрывочна. Биографические сведения, например, обнимают лишь первую
молодость старца. Из поучений же его и мнений сведено вместе, как бы в
единое целое, сказанное очевидно в разные сроки и вследствие побуждений
различных. Всђ же то, чт[OACUTE] изречено было старцем собственно в сии
последние часы жизни его, не определено в точности, а дано лишь понятие о
духе и характере и сей беседы, если сопоставить с тем, чт[OACUTE] приведено
в рукописи Алексея Федоровича из прежних поучений. Кончина же старца
произошла воистину совсем неожиданно. Ибо хотя все собравшиеся к нему в тот
последний вечер и понимали вполне, что смерть его близка, но всђ же нельзя
было представить, что наступит она столь внезапно; напротив, друзья его,
как уже и заметил я выше, видя его в ту ночь столь, казалось бы, бодрым и
словоохотливым, убеждены были даже, что в здоровье его произошло заметное
улучшение, хотя бы и на малое лишь время. Даже за пять минут до кончины,
как с удивлением передавали потом, нельзя было еще ничего предвидеть. Он
вдруг почувствовал как бы сильнейшую боль в груди, побледнел, и крепко
прижал руки к сердцу. Все тогда встали с мест своих и устремились к нему;
но он, хоть и страдающий, но всђ еще с улыбкой взирая на них, тихо
опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к
земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и
молясь (как сам учил), тихо и радостно отдал душу богу. Известие о кончине
его немедленно пронеслось в ските и достигло монастыря. Ближайшие к
новопреставленному и кому следовало по чину стали убирать по древнему
обряду тело его, а вся братия собралась в соборную церковь. И еще до
рассвета, как передавалось потом по слухам, весть о новопреставленном
достигла города. К утру чуть не весь город говорил о событии, и множество
граждан потекло в монастырь. Но о сем скажем в следующей книге, а теперь
лишь прибавим вперед, что не прошел еще и день, как совершилось нечто, до
того для всех неожиданное, а по впечатлению, произведенному в среде
монастыря и в городе, до того как бы странное, тревожное и сбивчивое, что и
до сих пор, после стольких лет, сохраняется в городе нашем самое живое
воспоминание о том столь для многих тревожном дне...
--------------------------------
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
КНИГА СЕДЬМАЯ. АЛЕША
I. ТЛЕТВОРНЫЙ ДУХ.
Тело
наружно их как бы и отвергает, но мыслю в тайне души моей, что можно бы и
за сих помолиться. За любовь не осердится ведь Христос. О таковых я
внутренно во всю жизнь молился, исповедуюсь вам в том, отцы и учители, да и
ныне на всяк день молюсь.
О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание
бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся
сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и
ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв
бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в
пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но
ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, бога, зовущего их,
проклинают. Бога живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы
не было бога жизни, чтоб уничтожил себя бог, и всђ создание свое. И будут
гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат
смерти...
Здесь оканчивается рукопись Алексея Федоровича Карамазова. Повторяю; она не
полна и отрывочна. Биографические сведения, например, обнимают лишь первую
молодость старца. Из поучений же его и мнений сведено вместе, как бы в
единое целое, сказанное очевидно в разные сроки и вследствие побуждений
различных. Всђ же то, чт[OACUTE] изречено было старцем собственно в сии
последние часы жизни его, не определено в точности, а дано лишь понятие о
духе и характере и сей беседы, если сопоставить с тем, чт[OACUTE] приведено
в рукописи Алексея Федоровича из прежних поучений. Кончина же старца
произошла воистину совсем неожиданно. Ибо хотя все собравшиеся к нему в тот
последний вечер и понимали вполне, что смерть его близка, но всђ же нельзя
было представить, что наступит она столь внезапно; напротив, друзья его,
как уже и заметил я выше, видя его в ту ночь столь, казалось бы, бодрым и
словоохотливым, убеждены были даже, что в здоровье его произошло заметное
улучшение, хотя бы и на малое лишь время. Даже за пять минут до кончины,
как с удивлением передавали потом, нельзя было еще ничего предвидеть. Он
вдруг почувствовал как бы сильнейшую боль в груди, побледнел, и крепко
прижал руки к сердцу. Все тогда встали с мест своих и устремились к нему;
но он, хоть и страдающий, но всђ еще с улыбкой взирая на них, тихо
опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к
земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и
молясь (как сам учил), тихо и радостно отдал душу богу. Известие о кончине
его немедленно пронеслось в ските и достигло монастыря. Ближайшие к
новопреставленному и кому следовало по чину стали убирать по древнему
обряду тело его, а вся братия собралась в соборную церковь. И еще до
рассвета, как передавалось потом по слухам, весть о новопреставленном
достигла города. К утру чуть не весь город говорил о событии, и множество
граждан потекло в монастырь. Но о сем скажем в следующей книге, а теперь
лишь прибавим вперед, что не прошел еще и день, как совершилось нечто, до
того для всех неожиданное, а по впечатлению, произведенному в среде
монастыря и в городе, до того как бы странное, тревожное и сбивчивое, что и
до сих пор, после стольких лет, сохраняется в городе нашем самое живое
воспоминание о том столь для многих тревожном дне...
--------------------------------
Ф.М. Достоевский
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
КНИГА СЕДЬМАЯ. АЛЕША
I. ТЛЕТВОРНЫЙ ДУХ.
Тело