усопшего иеросхимонаха отца Зосимы приготовили к погребению по
установленному чину. Умерших монахов и схимников, как известно, не омывают.
"Егда кто от монахов ко господу отыдет (сказано в Большом Требнике), то
учиненный монах (то есть для сего назначенный) отирает тело его теплою
водой, творя прежде губою (то-есть греческою губкой) крест на челе
скончавшегося, на персех, на руках и на ногах и на коленах, вящше же ничто
же". Все это и исполнил над усопшим сам отец Паисий. После отирания одел
его в монашеское одеяние и обвил мантиею; для чего, по правилу, несколько
разрезал ее, чтоб обвить крестообразно. На голову надел ему куколь с
осьмиконечным крестом. Куколь оставлен был открытым, лик же усопшего
закрыли черным воздухом. В руки ему положили икону спасителя. В таком виде
к утру переложили его во гроб (уже прежде давно заготовленный). Гроб же
вознамерились оставить в кельи (в первой большой комнате, в той самой, в
которой покойный старец принимал братию и мирских) на весь день. Так как
усопший по чину был иеросхимонах, то над ним следовало иеромонахам же и
иеродиаконам читать не Псалтирь, а Евангелие. Начал чтение, сейчас после
панихиды, отец Иосиф; отец же Паисий, сам пожелавший читать потом весь день
и всю ночь, пока еще был очень занят и озабочен, вместе с отцом настоятелем
скита, ибо вдруг стало обнаруживаться, и чем далее, тем более, и в
монастырской братии и в прибывавших из монастырских гостиниц и из города
толпами мирских нечто необычайное, какое-то неслыханное и "неподобающее"
даже волнение и нетерпеливое ожидание. И настоятель и отец Паисий прилагали
все старания по возможности успокоить столь суетливо волнующихся. Когда уже
достаточно ободняло, то из города начали прибывать некоторые даже такие,
кои захватили с собою больных своих, особенно детей, -- точно ждали для
сего нарочно сей минуты, видимо уповая на немедленную силу исцеления,
какая, по вере их, не могла замедлить обнаружиться. И вот тут только
обнаружилось, до какой степени все у нас приобыкли считать усопшего старца
еще при жизни его за несомненного и великого святого. И между прибывающими
были далеко не из одного лишь простонародья. Это великое ожидание верующих,
столь поспешно и обнаженно выказываемое и даже с нетерпением и чуть не с
требованием, казалось отцу Паисию несомненным соблазном, и хотя еще и
задолго им предчувствованным, но на самом деле превысившим его ожидания.
Встречаясь со взволнованными из иноков, отец Паисий стал даже выговаривать
им: "Таковое и столь немедленное ожидание чего-то великого", говорил он,
"есть легкомыслие, возможное лишь между светскими, нам же неподобающее". Но
его мало слушали, и отец Паисий с беспокойством замечал это, несмотря на
то, что даже и сам (если уж всђ вспоминать правдиво), хотя и возмущался
слишком нетерпеливыми ожиданиями и находил в них легкомыслие и суету, но
потаенно про себя, в глубине души своей, ждал почти того же, чего и сии
взволнованные, в чем сам себе не мог не сознаться. Тем не менее ему
особенно неприятны были иные встречи, возбуждавшие в нем, по некоему
предчувствию, большие сомнения. В теснившейся в кельи усопшего толпе
заметил он с отвращением душевным (за которое сам себя тут же и попрекнул)
присутствие, например, Ракитина, или далекого гостя обдорского инока, все
еще пребывавшего в монастыре, и обоих их отец Паисий вдруг почему-то счел
подозрительными, -- хотя и не их одних можно было заметить в этом же
смысле. Инок обдорский изо всех волновавшихся выда
установленному чину. Умерших монахов и схимников, как известно, не омывают.
"Егда кто от монахов ко господу отыдет (сказано в Большом Требнике), то
учиненный монах (то есть для сего назначенный) отирает тело его теплою
водой, творя прежде губою (то-есть греческою губкой) крест на челе
скончавшегося, на персех, на руках и на ногах и на коленах, вящше же ничто
же". Все это и исполнил над усопшим сам отец Паисий. После отирания одел
его в монашеское одеяние и обвил мантиею; для чего, по правилу, несколько
разрезал ее, чтоб обвить крестообразно. На голову надел ему куколь с
осьмиконечным крестом. Куколь оставлен был открытым, лик же усопшего
закрыли черным воздухом. В руки ему положили икону спасителя. В таком виде
к утру переложили его во гроб (уже прежде давно заготовленный). Гроб же
вознамерились оставить в кельи (в первой большой комнате, в той самой, в
которой покойный старец принимал братию и мирских) на весь день. Так как
усопший по чину был иеросхимонах, то над ним следовало иеромонахам же и
иеродиаконам читать не Псалтирь, а Евангелие. Начал чтение, сейчас после
панихиды, отец Иосиф; отец же Паисий, сам пожелавший читать потом весь день
и всю ночь, пока еще был очень занят и озабочен, вместе с отцом настоятелем
скита, ибо вдруг стало обнаруживаться, и чем далее, тем более, и в
монастырской братии и в прибывавших из монастырских гостиниц и из города
толпами мирских нечто необычайное, какое-то неслыханное и "неподобающее"
даже волнение и нетерпеливое ожидание. И настоятель и отец Паисий прилагали
все старания по возможности успокоить столь суетливо волнующихся. Когда уже
достаточно ободняло, то из города начали прибывать некоторые даже такие,
кои захватили с собою больных своих, особенно детей, -- точно ждали для
сего нарочно сей минуты, видимо уповая на немедленную силу исцеления,
какая, по вере их, не могла замедлить обнаружиться. И вот тут только
обнаружилось, до какой степени все у нас приобыкли считать усопшего старца
еще при жизни его за несомненного и великого святого. И между прибывающими
были далеко не из одного лишь простонародья. Это великое ожидание верующих,
столь поспешно и обнаженно выказываемое и даже с нетерпением и чуть не с
требованием, казалось отцу Паисию несомненным соблазном, и хотя еще и
задолго им предчувствованным, но на самом деле превысившим его ожидания.
Встречаясь со взволнованными из иноков, отец Паисий стал даже выговаривать
им: "Таковое и столь немедленное ожидание чего-то великого", говорил он,
"есть легкомыслие, возможное лишь между светскими, нам же неподобающее". Но
его мало слушали, и отец Паисий с беспокойством замечал это, несмотря на
то, что даже и сам (если уж всђ вспоминать правдиво), хотя и возмущался
слишком нетерпеливыми ожиданиями и находил в них легкомыслие и суету, но
потаенно про себя, в глубине души своей, ждал почти того же, чего и сии
взволнованные, в чем сам себе не мог не сознаться. Тем не менее ему
особенно неприятны были иные встречи, возбуждавшие в нем, по некоему
предчувствию, большие сомнения. В теснившейся в кельи усопшего толпе
заметил он с отвращением душевным (за которое сам себя тут же и попрекнул)
присутствие, например, Ракитина, или далекого гостя обдорского инока, все
еще пребывавшего в монастыре, и обоих их отец Паисий вдруг почему-то счел
подозрительными, -- хотя и не их одних можно было заметить в этом же
смысле. Инок обдорский изо всех волновавшихся выда