домой, свирепый и безобразный, рассердился я на
моего денщика Афанасия и ударил его изо всей силы два раза по лицу, так что
окровавил ему лицо. Служил он у меня еще недавно, и случалось и прежде, что
ударял его, но никогда с такою зверскою жестокостью. И верите ли, милые,
сорок лет тому минуло времени, а припоминаю и теперь о том со стыдом и
мукой. Лег я спать, заснул часа три, встаю, уже начинается день. Я вдруг
поднялся, спать более не захотел, подошел к окну, отворил, -- отпиралось у
меня в сад, -- вижу восходит солнышко, тепло, прекрасно, зазвенели птички.
Что же это, думаю, ощущаю я в душе моей как бы нечто позорное и низкое? Не
оттого ли, что кровь иду проливать? Нет, думаю, как будто и не оттого. Не
оттого ли, что смерти боюсь, боюсь быть убитым? Нет, совсем не то, совсем
даже не то... И вдруг сейчас же и догадался, в чем было дело: в том, что я
с вечера избил Афанасия! Всђ мне вдруг снова представилось, точно вновь
повторилось: стоит он предо мною, а я бью его с размаху прямо в лицо, а он
держит руки по швам, голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает
с каждым ударом и даже руки поднять, чтобы заслониться, не смеет, -- и это
человек до того доведен, и это человек бьет человека. Экое преступление!
Словно игла острая прошла мне всю душу насквозь. Стою я как ошалелый, а
солнышко-то светит, листочки-то радуются, сверкают, а птички-то, птички-то
бога хвалят... Закрыл я обеими ладонями лицо, повалился на постель и
заплакал навзрыд. И вспомнил я тут моего брата Маркела и слова его пред
смертью слугам: "Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, за что меня
любите, да и ст[OACUTE]ю ли я, чтобы служить-то мне?" "Да, ст[OACUTE]ю ли",
вскочило мне вдруг в голову. В самом деле, чем я так ст[OACUTE]ю, чтобы
другой человек, такой же как я образ и подобие божие, мне служил? Так и
вонзился мне в ум в первый раз в жизни тогда этот вопрос. "Матушка,
кровинушка ты моя. воистину всякий пред всеми за всех виноват, не знают
только этого люди, а если б узнали -- сейчас был бы рай!" Господи, да
неужто же и это неправда, плачу я и думаю, -- воистину я за всех может быть
всех виновнее, да и хуже всех на свете людей! И представилась мне вдруг вся
правда, во всем просвещении своем: что я иду делать? Иду убивать человека
доброго, умного, благородного, ни в чем предо мной неповинного, а супругу
его тем навеки счастья лишу, измучаю и убью. Лежал я так на постели ничком,
лицом в подушку и не заметил вовсе как и время прошло. Вдруг входит мой
товарищ, поручик, за мной, с пистолетами: "А, говорит, вот это хорошо, что
ты уже встал, пора, идем". Заметался я тут, совсем потерялся, вышли мы
однако же садиться в коляску: "Погоди здесь время, говорю ему, -- я в один
миг сбегаю, кошелек забыл". И вбежал один в квартиру обратно, прямо в
каморку к Афанасию: "Афанасий, говорю, -- я вчера тебя ударил два раза по
лицу, прости ты меня", говорю. Он так и вздрогнул, точно испугался, глядит,
-- и вижу я, что этого мало, мало, да вдруг, так как был в эполетах, то бух
ему в ноги лбом до земли: "Прости меня!" говорю. Тут уж он и совсем
обомлел: "Ваше благородие, батюшка, барин, да как вы... да ст[OACUTE]ю ли
я..." и заплакал вдруг сам, точно как давеча я, ладонями обеими закрыл
лицо, повернулся к окну и весь от слез так и затрясся, я же выбежал к
товарищу, влетел в коляску, "вези" кричу: "видал, кричу ему, -- победителя,
-- вот он пред тобою!" Восторг во мне такой, смеюсь, всю дорогу говорю,
говорю, не помню уж, что и гово
моего денщика Афанасия и ударил его изо всей силы два раза по лицу, так что
окровавил ему лицо. Служил он у меня еще недавно, и случалось и прежде, что
ударял его, но никогда с такою зверскою жестокостью. И верите ли, милые,
сорок лет тому минуло времени, а припоминаю и теперь о том со стыдом и
мукой. Лег я спать, заснул часа три, встаю, уже начинается день. Я вдруг
поднялся, спать более не захотел, подошел к окну, отворил, -- отпиралось у
меня в сад, -- вижу восходит солнышко, тепло, прекрасно, зазвенели птички.
Что же это, думаю, ощущаю я в душе моей как бы нечто позорное и низкое? Не
оттого ли, что кровь иду проливать? Нет, думаю, как будто и не оттого. Не
оттого ли, что смерти боюсь, боюсь быть убитым? Нет, совсем не то, совсем
даже не то... И вдруг сейчас же и догадался, в чем было дело: в том, что я
с вечера избил Афанасия! Всђ мне вдруг снова представилось, точно вновь
повторилось: стоит он предо мною, а я бью его с размаху прямо в лицо, а он
держит руки по швам, голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает
с каждым ударом и даже руки поднять, чтобы заслониться, не смеет, -- и это
человек до того доведен, и это человек бьет человека. Экое преступление!
Словно игла острая прошла мне всю душу насквозь. Стою я как ошалелый, а
солнышко-то светит, листочки-то радуются, сверкают, а птички-то, птички-то
бога хвалят... Закрыл я обеими ладонями лицо, повалился на постель и
заплакал навзрыд. И вспомнил я тут моего брата Маркела и слова его пред
смертью слугам: "Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, за что меня
любите, да и ст[OACUTE]ю ли я, чтобы служить-то мне?" "Да, ст[OACUTE]ю ли",
вскочило мне вдруг в голову. В самом деле, чем я так ст[OACUTE]ю, чтобы
другой человек, такой же как я образ и подобие божие, мне служил? Так и
вонзился мне в ум в первый раз в жизни тогда этот вопрос. "Матушка,
кровинушка ты моя. воистину всякий пред всеми за всех виноват, не знают
только этого люди, а если б узнали -- сейчас был бы рай!" Господи, да
неужто же и это неправда, плачу я и думаю, -- воистину я за всех может быть
всех виновнее, да и хуже всех на свете людей! И представилась мне вдруг вся
правда, во всем просвещении своем: что я иду делать? Иду убивать человека
доброго, умного, благородного, ни в чем предо мной неповинного, а супругу
его тем навеки счастья лишу, измучаю и убью. Лежал я так на постели ничком,
лицом в подушку и не заметил вовсе как и время прошло. Вдруг входит мой
товарищ, поручик, за мной, с пистолетами: "А, говорит, вот это хорошо, что
ты уже встал, пора, идем". Заметался я тут, совсем потерялся, вышли мы
однако же садиться в коляску: "Погоди здесь время, говорю ему, -- я в один
миг сбегаю, кошелек забыл". И вбежал один в квартиру обратно, прямо в
каморку к Афанасию: "Афанасий, говорю, -- я вчера тебя ударил два раза по
лицу, прости ты меня", говорю. Он так и вздрогнул, точно испугался, глядит,
-- и вижу я, что этого мало, мало, да вдруг, так как был в эполетах, то бух
ему в ноги лбом до земли: "Прости меня!" говорю. Тут уж он и совсем
обомлел: "Ваше благородие, батюшка, барин, да как вы... да ст[OACUTE]ю ли
я..." и заплакал вдруг сам, точно как давеча я, ладонями обеими закрыл
лицо, повернулся к окну и весь от слез так и затрясся, я же выбежал к
товарищу, влетел в коляску, "вези" кричу: "видал, кричу ему, -- победителя,
-- вот он пред тобою!" Восторг во мне такой, смеюсь, всю дорогу говорю,
говорю, не помню уж, что и гово