рил. Смотрит он на меня: "Ну брат, молодец
же ты, вижу, что поддержишь мундир". Так приехали мы на место, а они уже
там, нас ожидают. Расставили нас, в двенадцати шагах друг от друга, ему
первый выстрел, -- стою я пред ним веселый, прямо лицом к лицу, глазом не
смигну, любя на него гляжу, знаю, что сделаю. Выстрелил он, капельку лишь
оцарапало мне щеку да за ухо задело, -- "слава богу, кричу, не убили
человека!" да свой-то пистолет схватил, оборотился назад, да швырком,
вверх, в лес и пустил: "Туда, кричу, тебе и дорога!" Оборотился к
противнику: "Милостивый государь, говорю, простите меня, глупого молодого
человека, что по вине моей вас разобидел, а теперь стрелять в себя
заставил. Сам я хуже вас в десять крат, а пожалуй еще и того больше.
Передайте это той особе, которую чтите больше всех на свете". Только что я
это проговорил, -- так все трое они и закричали: "Помилуйте, говорит мой
противник, -- рассердился даже, -- если вы не хотели драться, к чему же
беспокоили?" -- "Вчера, говорю ему, -- еще глуп был, а сегодня поумнел",
весело так ему отвечаю. -- "Верю про вчерашнее, говорит, но про сегодняшнее
трудно заключить по вашему мнению". -- "Браво, кричу ему, в ладоши
захлопал, -- я с вами и в этом согласен, заслужил!" -- "Будете ли,
милостивый государь, стрелять или нет?" -- "Не буду, говорю, -- а вы если
хотите, стреляйте еще раз, только лучше бы вам не стрелять". Кричат и
секунданты, особенно мой: "Как это срамить полк, на барьере стоя, прощения
просить; если бы только я это знал!" Стал я тут пред ними пред всеми и уже
не смеюсь: "Господа мои, говорю, неужели так теперь для нашего времени
удивительно встретить человека, который бы сам покаялся в своей глупости и
повинился в чем сам виноват публично?" -- "Да не на барьере же", кричит мой
секундант опять. -- "То-то вот и есть, отвечаю им, -- это-то вот и
удивительно, потому следовало бы мне повиниться только-что прибыли сюда,
еще прежде ихнего выстрела, и не вводить их в великий и смертный грех, но
до того безобразно, говорю, мы сами себя в свете устроили, что поступить
так было почти и невозможно, ибо только после того как я выдержал их
выстрел в двенадцати шагах, слова мои могут что-нибудь теперь для них
значить, а если бы до выстрела, как прибыли сюда, то сказали бы просто:
трус, пистолета испугался и нечего его слушать. Господа, воскликнул я вдруг
от всего сердца, посмотрите кругом на дары божии: небо ясное, воздух
чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы,
только мы одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо
стоит только нам захотеть понять и тотчас же он настанет во всей красоте
своей, обнимемся мы и заплачем..." Хотел я и еще продолжать, да не смог,
дух даже у меня захватило, сладостно, юно так, а в сердце такое счастье,
какого и не ощущал никогда во всю жизнь. "Благоразумно всђ это и
благочестиво, -- говорит мне противник, -- и во всяком случае человек вы
оригинальный". -- "Смейтесь, -- смеюсь и я ему, -- а потом сами похвалите".
-- "Да я готов и теперь, говорит, похвалить, извольте, я протяну вам руку,
потому, кажется, вы действительно искренний человек". -- "Нет, говорю,
сейчас не надо, а потом, когда я лучше сделаюсь и уважение ваше заслужу,
тогда протяните, -- хорошо сделаете". Воротились мы домой, секундант мой
всю-то дорогу бранится, а я-то его целую. Тотчас все товарищи прослышали,
собрались меня судить в тот же день: "мундир, дескать, замарал, пусть в
отставку подает". Явились
же ты, вижу, что поддержишь мундир". Так приехали мы на место, а они уже
там, нас ожидают. Расставили нас, в двенадцати шагах друг от друга, ему
первый выстрел, -- стою я пред ним веселый, прямо лицом к лицу, глазом не
смигну, любя на него гляжу, знаю, что сделаю. Выстрелил он, капельку лишь
оцарапало мне щеку да за ухо задело, -- "слава богу, кричу, не убили
человека!" да свой-то пистолет схватил, оборотился назад, да швырком,
вверх, в лес и пустил: "Туда, кричу, тебе и дорога!" Оборотился к
противнику: "Милостивый государь, говорю, простите меня, глупого молодого
человека, что по вине моей вас разобидел, а теперь стрелять в себя
заставил. Сам я хуже вас в десять крат, а пожалуй еще и того больше.
Передайте это той особе, которую чтите больше всех на свете". Только что я
это проговорил, -- так все трое они и закричали: "Помилуйте, говорит мой
противник, -- рассердился даже, -- если вы не хотели драться, к чему же
беспокоили?" -- "Вчера, говорю ему, -- еще глуп был, а сегодня поумнел",
весело так ему отвечаю. -- "Верю про вчерашнее, говорит, но про сегодняшнее
трудно заключить по вашему мнению". -- "Браво, кричу ему, в ладоши
захлопал, -- я с вами и в этом согласен, заслужил!" -- "Будете ли,
милостивый государь, стрелять или нет?" -- "Не буду, говорю, -- а вы если
хотите, стреляйте еще раз, только лучше бы вам не стрелять". Кричат и
секунданты, особенно мой: "Как это срамить полк, на барьере стоя, прощения
просить; если бы только я это знал!" Стал я тут пред ними пред всеми и уже
не смеюсь: "Господа мои, говорю, неужели так теперь для нашего времени
удивительно встретить человека, который бы сам покаялся в своей глупости и
повинился в чем сам виноват публично?" -- "Да не на барьере же", кричит мой
секундант опять. -- "То-то вот и есть, отвечаю им, -- это-то вот и
удивительно, потому следовало бы мне повиниться только-что прибыли сюда,
еще прежде ихнего выстрела, и не вводить их в великий и смертный грех, но
до того безобразно, говорю, мы сами себя в свете устроили, что поступить
так было почти и невозможно, ибо только после того как я выдержал их
выстрел в двенадцати шагах, слова мои могут что-нибудь теперь для них
значить, а если бы до выстрела, как прибыли сюда, то сказали бы просто:
трус, пистолета испугался и нечего его слушать. Господа, воскликнул я вдруг
от всего сердца, посмотрите кругом на дары божии: небо ясное, воздух
чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы,
только мы одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо
стоит только нам захотеть понять и тотчас же он настанет во всей красоте
своей, обнимемся мы и заплачем..." Хотел я и еще продолжать, да не смог,
дух даже у меня захватило, сладостно, юно так, а в сердце такое счастье,
какого и не ощущал никогда во всю жизнь. "Благоразумно всђ это и
благочестиво, -- говорит мне противник, -- и во всяком случае человек вы
оригинальный". -- "Смейтесь, -- смеюсь и я ему, -- а потом сами похвалите".
-- "Да я готов и теперь, говорит, похвалить, извольте, я протяну вам руку,
потому, кажется, вы действительно искренний человек". -- "Нет, говорю,
сейчас не надо, а потом, когда я лучше сделаюсь и уважение ваше заслужу,
тогда протяните, -- хорошо сделаете". Воротились мы домой, секундант мой
всю-то дорогу бранится, а я-то его целую. Тотчас все товарищи прослышали,
собрались меня судить в тот же день: "мундир, дескать, замарал, пусть в
отставку подает". Явились