вшее началом
всему. Привязался я к одной молодой и прекрасной девице, умной и достойной,
характера светлого, благородного, дочери почтенных родителей. Люди были не
малые, имели богатство, влияние и силу, меня принимали ласково и радушно. И
вот покажись мне, что девица расположена ко мне сердечно, -- разгорелось
мое сердце при таковой мечте. Потом уж сам постиг и вполне догадался, что
может быть вовсе я ее и не любил с такою силой, а только чтил ее ум и
характер возвышенный, чего не могло не быть. Себялюбие однако же помешало
мне сделать предложение руки в то время: тяжело и страшно показалось
расстаться с соблазнами развратной, холостой и вольной жизни в таких юных
летах, имея вдобавок и деньги. Намеки однако ж я сделал. Во всяком случае
отложил на малое время всякий решительный шаг. А тут вдруг случись
командировка в другой уезд на два месяца. Возвращаюсь я через два месяца и
вдруг узнаю, что девица уже замужем, за богатым пригородным помещиком,
человеком хоть и старее меня годами, но еще молодым, имевшим связи в
столице и в лучшем обществе, чего я не имел, человеком весьма любезным и
сверх того образованным, а уж образования-то я не имел вовсе. Так я был
поражен этим неожиданным случаем, что даже ум во мне помутился. Главное же
в том заключалось, что, как узнал я тогда же, был этот молодой помещик
женихом ее уже давно, и что сам же я встречал его множество раз в ихнем
доме, но не примечал ничего, ослепленный своими достоинствами. Но вот
это-то по преимуществу меня и обидело: как же это, все почти знали, а я
один ничего не знал? И почувствовал я вдруг злобу нестерпимую. С краской в
лице начал вспоминать, как много раз почти высказывал ей любовь мою, а так
как она меня не останавливала и не предупредила, то, стало быть, вывел я,
надо мною смеялась. Потом конечно сообразил и припомнил, что нисколько она
не смеялась, сама же напротив разговоры такие шутливо прерывала, и зачинала
на место их другие, -- но тогда сообразить этого я не смог и запылал
отомщением. Вспоминаю с удивлением, что отомщение сие и гнев мой были мне
самому до крайности тяжелы и противны, потому что, имея характер легкий, не
мог подолгу ни на кого сердиться, а потому как бы сам искусственно разжигал
себя, и стал наконец безобразен и нелеп. Выждал я время и раз в большом
обществе удалось мне вдруг "соперника" моего оскорбить будто бы из-за самой
посторонней причины, подсмеяться над одним мнением его об одном важном
тогда событии, -- в двадцать шестом году дело было, -- и подсмеяться,
говорили люди, удалось остроумно и ловко. Затем вынудил у него объяснение и
уже до того обошелся при объяснении грубо, что вызов мой он принял,
несмотря на огромную разницу между нами, ибо был я и моложе его,
незначителен и чина малого. Потом уж я твердо узнал, что принял он вызов
мой как бы тоже из ревнивого ко мне чувства: ревновал он меня и прежде,
немножко, к жене своей, еще тогда невесте; теперь же подумал, что если та
узнает, что он оскорбление от меня перенес, а вызвать на поединок не
решился, то чтобы не стала она невольно презирать его и не поколебалась
любовь ее. Секунданта я достал скоро, товарища, нашего же полка поручика.
Тогда хоть и преследовались поединки жестоко, но была на них как бы даже
мода между военным, -- до того дикие нарастают и укрепляются иногда
предрассудки. Был в исходе июнь, и вот встреча наша назавтра, за городом, в
семь часов утра, -- и воистину случилось тут со мной нечто как бы роковое.
С вечера возвратившись
всему. Привязался я к одной молодой и прекрасной девице, умной и достойной,
характера светлого, благородного, дочери почтенных родителей. Люди были не
малые, имели богатство, влияние и силу, меня принимали ласково и радушно. И
вот покажись мне, что девица расположена ко мне сердечно, -- разгорелось
мое сердце при таковой мечте. Потом уж сам постиг и вполне догадался, что
может быть вовсе я ее и не любил с такою силой, а только чтил ее ум и
характер возвышенный, чего не могло не быть. Себялюбие однако же помешало
мне сделать предложение руки в то время: тяжело и страшно показалось
расстаться с соблазнами развратной, холостой и вольной жизни в таких юных
летах, имея вдобавок и деньги. Намеки однако ж я сделал. Во всяком случае
отложил на малое время всякий решительный шаг. А тут вдруг случись
командировка в другой уезд на два месяца. Возвращаюсь я через два месяца и
вдруг узнаю, что девица уже замужем, за богатым пригородным помещиком,
человеком хоть и старее меня годами, но еще молодым, имевшим связи в
столице и в лучшем обществе, чего я не имел, человеком весьма любезным и
сверх того образованным, а уж образования-то я не имел вовсе. Так я был
поражен этим неожиданным случаем, что даже ум во мне помутился. Главное же
в том заключалось, что, как узнал я тогда же, был этот молодой помещик
женихом ее уже давно, и что сам же я встречал его множество раз в ихнем
доме, но не примечал ничего, ослепленный своими достоинствами. Но вот
это-то по преимуществу меня и обидело: как же это, все почти знали, а я
один ничего не знал? И почувствовал я вдруг злобу нестерпимую. С краской в
лице начал вспоминать, как много раз почти высказывал ей любовь мою, а так
как она меня не останавливала и не предупредила, то, стало быть, вывел я,
надо мною смеялась. Потом конечно сообразил и припомнил, что нисколько она
не смеялась, сама же напротив разговоры такие шутливо прерывала, и зачинала
на место их другие, -- но тогда сообразить этого я не смог и запылал
отомщением. Вспоминаю с удивлением, что отомщение сие и гнев мой были мне
самому до крайности тяжелы и противны, потому что, имея характер легкий, не
мог подолгу ни на кого сердиться, а потому как бы сам искусственно разжигал
себя, и стал наконец безобразен и нелеп. Выждал я время и раз в большом
обществе удалось мне вдруг "соперника" моего оскорбить будто бы из-за самой
посторонней причины, подсмеяться над одним мнением его об одном важном
тогда событии, -- в двадцать шестом году дело было, -- и подсмеяться,
говорили люди, удалось остроумно и ловко. Затем вынудил у него объяснение и
уже до того обошелся при объяснении грубо, что вызов мой он принял,
несмотря на огромную разницу между нами, ибо был я и моложе его,
незначителен и чина малого. Потом уж я твердо узнал, что принял он вызов
мой как бы тоже из ревнивого ко мне чувства: ревновал он меня и прежде,
немножко, к жене своей, еще тогда невесте; теперь же подумал, что если та
узнает, что он оскорбление от меня перенес, а вызвать на поединок не
решился, то чтобы не стала она невольно презирать его и не поколебалась
любовь ее. Секунданта я достал скоро, товарища, нашего же полка поручика.
Тогда хоть и преследовались поединки жестоко, но была на них как бы даже
мода между военным, -- до того дикие нарастают и укрепляются иногда
предрассудки. Был в исходе июнь, и вот встреча наша назавтра, за городом, в
семь часов утра, -- и воистину случилось тут со мной нечто как бы роковое.
С вечера возвратившись