и защитники: "выстрел всђ же, говорят, он
выдержал". -- "Да, но побоялся других выстрелов и попросил на барьере
прощения". -- "А кабы побоялся выстрелов, возражают защитники, так из
своего бы пистолета сначала выстрелил, прежде чем прощения просить, а он в
лес его еще заряженный бросил, нет, тут что-то другое вышло, оригинальное".
Слушаю я, весело мне на них глядя: "Любезнейшие мои, говорю я, друзья и
товарищи, не беспокойтесь, чтоб я в отставку подал, потому что это я уже и
сделал, я уже подал, сегодня же в канцелярии, утром, и когда получу
отставку, тогда тотчас же в монастырь пойду, для того и в отставку подаю".
Как только я это сказал, расхохотались все до единого: "Да ты б с самого
начала уведомил, ну теперь всђ и объясняется, монаха судить нельзя",
смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе, а ласково так смеются,
весело, полюбили меня вдруг все, даже самые ярые обвинители, и потом
весь-то этот месяц, пока отставка не вышла, точно на руках меня носят: "ах
ты, монах", говорят. И всякий-то мне ласковое слово скажет, отговаривать
начали, жалеть даже: "что ты над собой делаешь?" -- "Нет, говорят, он у нас
храбрый, он выстрел выдержал и из своего пистолета выстрелить мог, а это
ему сон накануне приснился, чтоб он в монахи пошел, вот он отчего". Точно
то же почти произошло и в городском обществе. Прежде особенно-то и не
примечали меня, а только принимали с радушием, а теперь вдруг все наперерыв
узнали и стали звать к себе: сами смеются надо мной, а меня же любят.
Замечу тут, что хотя о поединке нашем все вслух тогда говорили, но
начальство это дело закрыло, ибо противник мой был генералу нашему близким
родственником, а так как дело обошлось без крови, а как бы в шутку, да и я
наконец в отставку подал, то и повернули действительно в шутку. И стал я
тогда вслух и безбоязненно говорить, несмотря на их смех, потому что всђ же
был смех не злобный, а добрый. Происходили же все эти разговоры больше по
вечерам в дамском обществе, женщины больше тогда полюбили меня слушать и
мужчин заставляли. "Да как же это можно, чтоб я за всех виноват был, --
смеется мне всякий в глаза, -- ну разве я могу быть за вас, например,
виноват?" -- "Да где, -- отвечаю им, -- вам это и познать, когда весь мир
давно уже на другую дорогу вышел, и когда сущую ложь за правду считаем, да
и от других такой же лжи требуем. Вот я раз в жизни взял да и поступил
искренно, и что же, стал для всех вас точно юродивый: хоть и полюбили меня,
а всђ же надо мной, говорю, смеетесь". -- "Да как вас такого не любить?"
смеется мне вслух хозяйка, а собрание у ней было многолюдное. Вдруг,
смотрю, подымается из среды дам та самая молодая особа, из-за которой я
тогда на поединок вызвал и которую столь недавно еще в невесты себе прочил,
а я и не заметил, как она теперь на вечер приехала. Поднялась, подошла ко
мне, протянула руку: "Позвольте мне, говорит, изъяснить вам, что я первая
не смеюсь над вами, а напротив со слезами благодарю вас и уважение мое к
вам заявляю за тогдашний поступок ваш". Подошел тут и муж ее а затем вдруг
и все ко мне потянулись, чуть меня не целуют. Радостно мне так стало, но
пуще всех заметил я вдруг тогда одного господина, человека уже пожилого,
тоже ко мне подходившего, которого я хотя прежде и знал по имени, но
никогда с ним знаком не был, и до сего вечера даже и слова с ним не сказал.
г) Таинственный посетитель.
Был он в городе нашем на службе уже давно, место занимал видное, человек
был уважаемый всеми, бога
выдержал". -- "Да, но побоялся других выстрелов и попросил на барьере
прощения". -- "А кабы побоялся выстрелов, возражают защитники, так из
своего бы пистолета сначала выстрелил, прежде чем прощения просить, а он в
лес его еще заряженный бросил, нет, тут что-то другое вышло, оригинальное".
Слушаю я, весело мне на них глядя: "Любезнейшие мои, говорю я, друзья и
товарищи, не беспокойтесь, чтоб я в отставку подал, потому что это я уже и
сделал, я уже подал, сегодня же в канцелярии, утром, и когда получу
отставку, тогда тотчас же в монастырь пойду, для того и в отставку подаю".
Как только я это сказал, расхохотались все до единого: "Да ты б с самого
начала уведомил, ну теперь всђ и объясняется, монаха судить нельзя",
смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе, а ласково так смеются,
весело, полюбили меня вдруг все, даже самые ярые обвинители, и потом
весь-то этот месяц, пока отставка не вышла, точно на руках меня носят: "ах
ты, монах", говорят. И всякий-то мне ласковое слово скажет, отговаривать
начали, жалеть даже: "что ты над собой делаешь?" -- "Нет, говорят, он у нас
храбрый, он выстрел выдержал и из своего пистолета выстрелить мог, а это
ему сон накануне приснился, чтоб он в монахи пошел, вот он отчего". Точно
то же почти произошло и в городском обществе. Прежде особенно-то и не
примечали меня, а только принимали с радушием, а теперь вдруг все наперерыв
узнали и стали звать к себе: сами смеются надо мной, а меня же любят.
Замечу тут, что хотя о поединке нашем все вслух тогда говорили, но
начальство это дело закрыло, ибо противник мой был генералу нашему близким
родственником, а так как дело обошлось без крови, а как бы в шутку, да и я
наконец в отставку подал, то и повернули действительно в шутку. И стал я
тогда вслух и безбоязненно говорить, несмотря на их смех, потому что всђ же
был смех не злобный, а добрый. Происходили же все эти разговоры больше по
вечерам в дамском обществе, женщины больше тогда полюбили меня слушать и
мужчин заставляли. "Да как же это можно, чтоб я за всех виноват был, --
смеется мне всякий в глаза, -- ну разве я могу быть за вас, например,
виноват?" -- "Да где, -- отвечаю им, -- вам это и познать, когда весь мир
давно уже на другую дорогу вышел, и когда сущую ложь за правду считаем, да
и от других такой же лжи требуем. Вот я раз в жизни взял да и поступил
искренно, и что же, стал для всех вас точно юродивый: хоть и полюбили меня,
а всђ же надо мной, говорю, смеетесь". -- "Да как вас такого не любить?"
смеется мне вслух хозяйка, а собрание у ней было многолюдное. Вдруг,
смотрю, подымается из среды дам та самая молодая особа, из-за которой я
тогда на поединок вызвал и которую столь недавно еще в невесты себе прочил,
а я и не заметил, как она теперь на вечер приехала. Поднялась, подошла ко
мне, протянула руку: "Позвольте мне, говорит, изъяснить вам, что я первая
не смеюсь над вами, а напротив со слезами благодарю вас и уважение мое к
вам заявляю за тогдашний поступок ваш". Подошел тут и муж ее а затем вдруг
и все ко мне потянулись, чуть меня не целуют. Радостно мне так стало, но
пуще всех заметил я вдруг тогда одного господина, человека уже пожилого,
тоже ко мне подходившего, которого я хотя прежде и знал по имени, но
никогда с ним знаком не был, и до сего вечера даже и слова с ним не сказал.
г) Таинственный посетитель.
Был он в городе нашем на службе уже давно, место занимал видное, человек
был уважаемый всеми, бога