тый, славился благотворительностью, пожертвовал
значительный капитал на богадельню и на сиротский дом, и много кроме того
делал благодеяний тайно, без огласки, что всђ потом по смерти его и
обнаружилось. Лет был около пятидесяти, и вид имел почти строгий, был
малоречив; женат же был не более десяти лет с супругой еще молодою, от
которой имел трех малолетних еще детей. Вот я на другой вечер сижу у себя
дома, как вдруг отворяется моя дверь и входит ко мне этот самый господин.
А надо заметить, что жил я тогда уже не на прежней квартире, а как только
подал в отставку, съехал на другую и нанял у одной старой женщины, вдовы
чиновницы, и с ее прислугой, ибо и переезд-то мой на сию квартиру произошел
лишь потому только, что я Афанасия в тот же день, как с поединка воротился,
обратно в роту препроводил, ибо стыдно было в глаза ему глядеть после
давешнего моего с ним поступка, -- до того наклонен стыдиться
неприготовленный мирской человек даже иного справедливейшего своего дела.
"Я, -- говорит мне вошедший ко мне господин, -- слушаю вас уже несколько
дней в разных домах с большим любопытством и пожелал наконец познакомиться
лично, чтобы поговорить с вами еще подробнее. Можете вы оказать мне,
милостивый государь, таковую великую услугу?" -- "Могу, говорю, с
превеликим моим удовольствием и почту за особую честь", говорю это ему, а
сам почти испугался, до того он меня с первого разу тогда поразил. Ибо хоть
и слушали меня и любопытствовали, но никто еще с таким серьезным и строгим
внутренним видом ко мне не подходил. А этот еще сам в квартиру ко мне
пришел. Сел он. "Великую, -- продолжает он, -- вижу в вас силу характера,
ибо не побоялись истине послужить в таком деле, в каком рисковали, за свою
правду, общее презрение от всех понести". -- "Вы может быть очень меня
преувеличенно хвалите", говорю я ему. -- "Нет, не преувеличенно, --
отвечает мне, -- поверьте, что совершить таковой поступок гораздо труднее,
чем вы думаете. Я собственно, -- продолжает он, -- этим только и поразился
и за этим к вам и пришел. Опишите мне, если не побрезгаете столь
непристойным может быть моим любопытством, что именно ощущали вы в ту
минуту, когда на поединке решились просить прощения, если только запомните?
Не сочтите вопрос мой за легкомыслие; напротив, имею, задавая таковой
вопрос, свою тайную цель, которую вероятно и объясню вам впоследствии, если
угодно будет богу сблизить нас еще короче".
Всђ время, как он говорил это, глядел я ему прямо в лицо и вдруг ощутил к
нему сильнейшую доверенность, а кроме того и необычайное и с моей стороны
любопытство, ибо почувствовал, что есть у него в душе какая-то своя особая
тайна.
-- Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника
прощения просил, -- отвечаю я ему, -- но я вам лучше с самого начала
расскажу, чего другим еще не рассказывал, -- и рассказал ему всђ, что
произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. "Из сего сами
можете видеть, -- заключил я ему, -- что уже во время поединка мне легче
было, ибо начал я еще дома, и раз только на эту дорогу вступил, то всђ
дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело".
Выслушал он, смотрит так хорошо на меня: "Всђ это, говорит, чрезвычайно как
любопытно, я к вам еще и еще приду". И стал с тех пор ко мне ходить чуть не
каждый вечер. И сдружились бы мы очень, если б он мне и о себе говорил. Но
о себе он не говорил почти ни слова, а всђ меня обо мне же расспрашивал.
Несмотря на то, я
значительный капитал на богадельню и на сиротский дом, и много кроме того
делал благодеяний тайно, без огласки, что всђ потом по смерти его и
обнаружилось. Лет был около пятидесяти, и вид имел почти строгий, был
малоречив; женат же был не более десяти лет с супругой еще молодою, от
которой имел трех малолетних еще детей. Вот я на другой вечер сижу у себя
дома, как вдруг отворяется моя дверь и входит ко мне этот самый господин.
А надо заметить, что жил я тогда уже не на прежней квартире, а как только
подал в отставку, съехал на другую и нанял у одной старой женщины, вдовы
чиновницы, и с ее прислугой, ибо и переезд-то мой на сию квартиру произошел
лишь потому только, что я Афанасия в тот же день, как с поединка воротился,
обратно в роту препроводил, ибо стыдно было в глаза ему глядеть после
давешнего моего с ним поступка, -- до того наклонен стыдиться
неприготовленный мирской человек даже иного справедливейшего своего дела.
"Я, -- говорит мне вошедший ко мне господин, -- слушаю вас уже несколько
дней в разных домах с большим любопытством и пожелал наконец познакомиться
лично, чтобы поговорить с вами еще подробнее. Можете вы оказать мне,
милостивый государь, таковую великую услугу?" -- "Могу, говорю, с
превеликим моим удовольствием и почту за особую честь", говорю это ему, а
сам почти испугался, до того он меня с первого разу тогда поразил. Ибо хоть
и слушали меня и любопытствовали, но никто еще с таким серьезным и строгим
внутренним видом ко мне не подходил. А этот еще сам в квартиру ко мне
пришел. Сел он. "Великую, -- продолжает он, -- вижу в вас силу характера,
ибо не побоялись истине послужить в таком деле, в каком рисковали, за свою
правду, общее презрение от всех понести". -- "Вы может быть очень меня
преувеличенно хвалите", говорю я ему. -- "Нет, не преувеличенно, --
отвечает мне, -- поверьте, что совершить таковой поступок гораздо труднее,
чем вы думаете. Я собственно, -- продолжает он, -- этим только и поразился
и за этим к вам и пришел. Опишите мне, если не побрезгаете столь
непристойным может быть моим любопытством, что именно ощущали вы в ту
минуту, когда на поединке решились просить прощения, если только запомните?
Не сочтите вопрос мой за легкомыслие; напротив, имею, задавая таковой
вопрос, свою тайную цель, которую вероятно и объясню вам впоследствии, если
угодно будет богу сблизить нас еще короче".
Всђ время, как он говорил это, глядел я ему прямо в лицо и вдруг ощутил к
нему сильнейшую доверенность, а кроме того и необычайное и с моей стороны
любопытство, ибо почувствовал, что есть у него в душе какая-то своя особая
тайна.
-- Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника
прощения просил, -- отвечаю я ему, -- но я вам лучше с самого начала
расскажу, чего другим еще не рассказывал, -- и рассказал ему всђ, что
произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. "Из сего сами
можете видеть, -- заключил я ему, -- что уже во время поединка мне легче
было, ибо начал я еще дома, и раз только на эту дорогу вступил, то всђ
дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело".
Выслушал он, смотрит так хорошо на меня: "Всђ это, говорит, чрезвычайно как
любопытно, я к вам еще и еще приду". И стал с тех пор ко мне ходить чуть не
каждый вечер. И сдружились бы мы очень, если б он мне и о себе говорил. Но
о себе он не говорил почти ни слова, а всђ меня обо мне же расспрашивал.
Несмотря на то, я