атство, проходят опять многие годы, и вот у
него уже новые дети, другие, и любит он их, -- господи: "Да как мог бы он,
казалось, возлюбить этих новых, когда тех прежних нет, когда тех лишился?
Вспоминая тех, разве можно быть счастливым в полноте как прежде с новыми,
как бы новые ни были ему милы?" Но можно, можно: старое горе великою тайной
жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо
юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход
солнца ежедневный, и сердце мое попрежнему поет ему, но уже более люблю
закат его, длинные косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные
воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни, -- а
надо всем-то правда божия, умиляющая, примиряющая, всепрощающая! Кончается
жизнь моя, знаю и слышу это, но чувствую на каждый оставшийся день мой, как
жизнь моя земная соприкасается уже с новою, бесконечною, неведомою, но
близко грядущею жизнью, от предчувствия которой трепещет восторгом душа
моя, сияет ум и радостно плачет сердце... Други и учители, слышал я не раз,
а теперь в последнее время еще слышнее стало о том, как у нас иереи божии,
а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно на малое свое
содержание и на унижение свое, и прямо заверяют, даже печатно, -- читал сие
сам, -- что не могут они уже теперь будто бы толковать народу писание, ибо
мало у них содержания, и если приходят уже лютеране и еретики и начинают
отбивать стадо, то и пусть отбивают, ибо мало-де у нас содержания. Господи!
думаю, дай бог им более сего столь драгоценного для них содержания (ибо
справедлива и их жалоба), но воистину говорю: если кто виноват сему, то на
половину мы сами! Ибо пусть нет времени, пусть он справедливо говорит, что
угнетен всђ время работой и требами, но не всђ же ведь время, ведь есть же
и у него хоть час один во всю-то неделю, чтоб и о боге вспомнить. Да и не
круглый же год работа. Собери он у себя раз в неделю, в вечерний час,
сначала лишь только хоть деток, -- прослышат отцы и отцы приходить начнут.
Да и не хоромы же строить для сего дела, а просто к себе в избу прими; не
страшись, не изгадят они твою избу, ведь всего-то на час один собираешь.
Разверни-ка он им эту книгу и начни читать без премудрых слов и без
чванства, без возношения над ними, а умиленно и кротко, сам радуясь тому,
что читаешь им и что они тебя слушают и понимают тебя, сам любя словеса
сии, изредка лишь остановись и растолкуй иное непонятное простолюдину
слово, не беспокойся, поймут всђ, всђ поймет православное сердце! Прочти им
об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том, как Иаков пошел к Лавану и
боролся во сне с господом и сказал: "Страшно место сие", и поразишь
благочестивый ум простолюдина. Прочти им, а деткам особенно, о том, как
братья продали в рабство родного брата своего, отрока милого, Иосифа,
сновидца и пророка великого, а отцу сказали, что зверь растерзал его сына,
показав окровавленную одежду его. Прочти, как потом братья приезжали за
хлебом в Египет, и Иосиф, уже царедворец великий, ими неузнанный, мучил их,
обвинил, задержал брата Вениамина, и всђ любя, любя: "Люблю вас и любя
мучаю". Ибо ведь всю жизнь свою вспоминал неустанно, как продали его
где-нибудь там в горячей степи, у колодца, купцам, и как он, ломая руки,
плакал и молил братьев не продавать его рабом в чужую землю, и вот, увидя
их после стольких лет, возлюбил их вновь безмерно, но томил их и мучил их,
всђ любя. Уходит наконец от них, не выдержав
него уже новые дети, другие, и любит он их, -- господи: "Да как мог бы он,
казалось, возлюбить этих новых, когда тех прежних нет, когда тех лишился?
Вспоминая тех, разве можно быть счастливым в полноте как прежде с новыми,
как бы новые ни были ему милы?" Но можно, можно: старое горе великою тайной
жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо
юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход
солнца ежедневный, и сердце мое попрежнему поет ему, но уже более люблю
закат его, длинные косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные
воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни, -- а
надо всем-то правда божия, умиляющая, примиряющая, всепрощающая! Кончается
жизнь моя, знаю и слышу это, но чувствую на каждый оставшийся день мой, как
жизнь моя земная соприкасается уже с новою, бесконечною, неведомою, но
близко грядущею жизнью, от предчувствия которой трепещет восторгом душа
моя, сияет ум и радостно плачет сердце... Други и учители, слышал я не раз,
а теперь в последнее время еще слышнее стало о том, как у нас иереи божии,
а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно на малое свое
содержание и на унижение свое, и прямо заверяют, даже печатно, -- читал сие
сам, -- что не могут они уже теперь будто бы толковать народу писание, ибо
мало у них содержания, и если приходят уже лютеране и еретики и начинают
отбивать стадо, то и пусть отбивают, ибо мало-де у нас содержания. Господи!
думаю, дай бог им более сего столь драгоценного для них содержания (ибо
справедлива и их жалоба), но воистину говорю: если кто виноват сему, то на
половину мы сами! Ибо пусть нет времени, пусть он справедливо говорит, что
угнетен всђ время работой и требами, но не всђ же ведь время, ведь есть же
и у него хоть час один во всю-то неделю, чтоб и о боге вспомнить. Да и не
круглый же год работа. Собери он у себя раз в неделю, в вечерний час,
сначала лишь только хоть деток, -- прослышат отцы и отцы приходить начнут.
Да и не хоромы же строить для сего дела, а просто к себе в избу прими; не
страшись, не изгадят они твою избу, ведь всего-то на час один собираешь.
Разверни-ка он им эту книгу и начни читать без премудрых слов и без
чванства, без возношения над ними, а умиленно и кротко, сам радуясь тому,
что читаешь им и что они тебя слушают и понимают тебя, сам любя словеса
сии, изредка лишь остановись и растолкуй иное непонятное простолюдину
слово, не беспокойся, поймут всђ, всђ поймет православное сердце! Прочти им
об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том, как Иаков пошел к Лавану и
боролся во сне с господом и сказал: "Страшно место сие", и поразишь
благочестивый ум простолюдина. Прочти им, а деткам особенно, о том, как
братья продали в рабство родного брата своего, отрока милого, Иосифа,
сновидца и пророка великого, а отцу сказали, что зверь растерзал его сына,
показав окровавленную одежду его. Прочти, как потом братья приезжали за
хлебом в Египет, и Иосиф, уже царедворец великий, ими неузнанный, мучил их,
обвинил, задержал брата Вениамина, и всђ любя, любя: "Люблю вас и любя
мучаю". Ибо ведь всю жизнь свою вспоминал неустанно, как продали его
где-нибудь там в горячей степи, у колодца, купцам, и как он, ломая руки,
плакал и молил братьев не продавать его рабом в чужую землю, и вот, увидя
их после стольких лет, возлюбил их вновь безмерно, но томил их и мучил их,
всђ любя. Уходит наконец от них, не выдержав