буясь, просить у них прощения: "Птички божие, птички радостные,
простите и вы меня, потому что и пред вами я согрешил". Этого уж никто
тогда не мог понять, а он от радости плачет: "да, говорит, была такая божия
слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один
всђ обесчестил, а красы и славы не приметил вовсе". -- "Уж много ты на себя
грехов берешь", плачет бывало матушка. -- "Матушка, радость моя, я ведь от
веселья, а не от горя это плачу; мне ведь самому хочется пред ними
виноватым быть, растолковать только тебе не могу, ибо не знаю, как их и
любить. Пусть я грешен пред всеми, да за то и меня все простят, вот и рай.
Разве я теперь не в раю?"
И много еще было, чего и не припомнить, и не вписать. Помню, однажды, вошел
я к нему один, когда никого у него не было. Час был вечерний, ясный, солнце
закатывалось и всю комнату осветило косым лучом. Поманил он меня, увидав,
подошел я к нему, взял он меня обеими руками за плечи, глядит мне в лицо
умиленно, любовно; ничего не сказал, только поглядел так с минуту: "Ну,
говорит, ступай теперь, играй, живи за меня!" Вышел я тогда и пошел играть.
А в жизни потом много раз припоминал уже со слезами, как он велел мне жить
за себя. Много еще говорил он таких дивных и прекрасных, хотя и непонятных
нам тогда слов. Скончался же на третьей недели после Пасхи, в памяти, и
хотя и говорить уже перестал, но не изменился до самого последнего своего
часа: смотрит радостно, в очах веселье, взглядами нас ищет, улыбается нам,
нас зовет. Даже в городе много говорили о его кончине. Потрясло меня всђ
это тогда, но не слишком, хоть и плакал я очень, когда его хоронили. Юн
был, ребенок, но на сердце осталось всђ неизгладимо, затаилось чувство. В
свое время должно было всђ восстать и откликнуться. Так оно и случилось.
б) О священном писании в жизни отца Зосимы.
Остались мы тогда одни с матушкой. Посоветовали ей скоро добрые знакомые,
что вот дескать остался всего один у вас сынок, и не бедные вы, капитал
имеете, так по примеру прочих почему бы сына вашего не отправить вам в
Петербург, а оставшись здесь, знатной может быть участи его лишите. И
надоумили матушку меня в Петербург в кадетский корпус свезти, чтобы в
императорскую гвардию потом поступить. Матушка долго колебалась: как это с
последним сыном расстаться, но однако решилась, хотя и не без многих слез,
думая счастию моему способствовать. Свезла она меня в Петербург, да и
определила, а с тех пор я ее и не видал вовсе; ибо через три года сама
скончалась, все три года по нас обоих грустила и трепетала. Из дома
родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее
воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и
это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да
союз. Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания
драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное. К
воспоминаниям же домашним причитаю и воспоминания о священной истории,
которую в доме родительском, хотя и ребенком, я очень любопытствовал знать.
Была у меня тогда книга, священная история, с прекрасными картинками, под
названием: "Сто четыре священные истории ветхого и нового завета", и по ней
я и читать учился. И теперь она у меня здесь на полке лежит, как
драгоценную память сохраняю. Но и до того еще как читать научился, помню,
как в первый раз посетило меня некоторое проникновение духовное, еще восьми
лет отроду. Повела ма
простите и вы меня, потому что и пред вами я согрешил". Этого уж никто
тогда не мог понять, а он от радости плачет: "да, говорит, была такая божия
слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один
всђ обесчестил, а красы и славы не приметил вовсе". -- "Уж много ты на себя
грехов берешь", плачет бывало матушка. -- "Матушка, радость моя, я ведь от
веселья, а не от горя это плачу; мне ведь самому хочется пред ними
виноватым быть, растолковать только тебе не могу, ибо не знаю, как их и
любить. Пусть я грешен пред всеми, да за то и меня все простят, вот и рай.
Разве я теперь не в раю?"
И много еще было, чего и не припомнить, и не вписать. Помню, однажды, вошел
я к нему один, когда никого у него не было. Час был вечерний, ясный, солнце
закатывалось и всю комнату осветило косым лучом. Поманил он меня, увидав,
подошел я к нему, взял он меня обеими руками за плечи, глядит мне в лицо
умиленно, любовно; ничего не сказал, только поглядел так с минуту: "Ну,
говорит, ступай теперь, играй, живи за меня!" Вышел я тогда и пошел играть.
А в жизни потом много раз припоминал уже со слезами, как он велел мне жить
за себя. Много еще говорил он таких дивных и прекрасных, хотя и непонятных
нам тогда слов. Скончался же на третьей недели после Пасхи, в памяти, и
хотя и говорить уже перестал, но не изменился до самого последнего своего
часа: смотрит радостно, в очах веселье, взглядами нас ищет, улыбается нам,
нас зовет. Даже в городе много говорили о его кончине. Потрясло меня всђ
это тогда, но не слишком, хоть и плакал я очень, когда его хоронили. Юн
был, ребенок, но на сердце осталось всђ неизгладимо, затаилось чувство. В
свое время должно было всђ восстать и откликнуться. Так оно и случилось.
б) О священном писании в жизни отца Зосимы.
Остались мы тогда одни с матушкой. Посоветовали ей скоро добрые знакомые,
что вот дескать остался всего один у вас сынок, и не бедные вы, капитал
имеете, так по примеру прочих почему бы сына вашего не отправить вам в
Петербург, а оставшись здесь, знатной может быть участи его лишите. И
надоумили матушку меня в Петербург в кадетский корпус свезти, чтобы в
императорскую гвардию потом поступить. Матушка долго колебалась: как это с
последним сыном расстаться, но однако решилась, хотя и не без многих слез,
думая счастию моему способствовать. Свезла она меня в Петербург, да и
определила, а с тех пор я ее и не видал вовсе; ибо через три года сама
скончалась, все три года по нас обоих грустила и трепетала. Из дома
родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее
воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и
это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да
союз. Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания
драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное. К
воспоминаниям же домашним причитаю и воспоминания о священной истории,
которую в доме родительском, хотя и ребенком, я очень любопытствовал знать.
Была у меня тогда книга, священная история, с прекрасными картинками, под
названием: "Сто четыре священные истории ветхого и нового завета", и по ней
я и читать учился. И теперь она у меня здесь на полке лежит, как
драгоценную память сохраняю. Но и до того еще как читать научился, помню,
как в первый раз посетило меня некоторое проникновение духовное, еще восьми
лет отроду. Повела ма