враги, твои будут любить тебя. Много
несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь и жизнь
благословишь, и других благословить заставишь, -- что важнее всего. Ну вот
ты каков. Отцы и учители мои, -- умиленно улыбаясь, обратился он к гостям
своим, -- никогда до сего дня не говорил я, даже и ему, за что был столь
милым душе моей лик сего юноши. Теперь лишь скажу: был мне лик его как бы
напоминанием и пророчеством. На заре дней моих, еще малым ребенком, имел я
старшего брата, умершего юношей, на глазах моих, всего только семнадцати
лет. И потом, проходя жизнь мою, убедился я постепенно, что был этот брат
мой в судьбе моей как бы указанием и предназначением свыше, ибо не явись он
в жизни моей, не будь его вовсе, и никогда-то, может быть, я так мыслю, не
принял бы я иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей. То первое
явление было еще в детстве моем, и вот уже на склоне пути моего явилось мне
воочию как бы повторение его. Чудно это, отцы и учители, что, не быв столь
похож на него лицом, а лишь несколько Алексей казался мне до того схожим с
тем духовно, что много раз считал я его как бы прямо за того юношу, брата
моего, пришедшего ко мне на конце пути моего таинственно, для некоего
воспоминания и проникновения, так что даже удивлялся себе самому и таковой
странной мечте моей. Слышишь ли сие, Порфирий, -- обратился он к
прислуживавшему ему послушнику. -- Много раз видел я на лице твоем как бы
огорчение, что я Алексея больше люблю, чем тебя. Теперь знаешь, почему так
было, но и тебя люблю, знай это, и много раз горевал, что ты огорчаешься.
Вам же, милые гости, хочу я поведать о сем юноше брате моем, ибо не было в
жизни моей явления драгоценнее сего, более пророческого и трогательного.
Умилилось сердце мое и созерцаю всю жизнь мою в сию минуту, како бы вновь
ее всю изживая...
Здесь я должен заметить, что эта последняя беседа старца с посетившими его
в последний день жизни его гостями сохранилась отчасти записанною. Записал
Алексей Федорович Карамазов некоторое время спустя по смерти старца на
память. Но была ли это вполне тогдашняя беседа или он присовокупил к ней в
записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу
решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы
беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь
к друзьям своим, тогда как без сомнения, по последовавшим рассказам, на
деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и
хотя гости хозяина своего мало перебивали, но всђ же говорили и от себя,
вмешиваясь в разговор, может быть даже и от себя поведали и рассказали
что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не
могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на
постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих. Раз или
два беседа прерывалась чтением Евангелия, читал отец Паисий. Замечательно
тоже, что никто из них однако же не полагал, что умрет он в самую эту же
ночь, тем более, что в этот последний вечер жизни своей он, после глубокого
дневного сна, вдруг как бы обрел в себе новую силу, поддерживавшую его во
всю длинную эту беседу с друзьями. Это было как бы последним умилением,
поддержавшим в нем неимоверное оживление, но на малый лишь срок, ибо жизнь
его пресеклась вдруг... Но об этом после. Теперь же хочу уведомить, что
предпочел, не излагая всех подробностей беседы, ограничиться лишь рассказом
старца по рукописи
несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь и жизнь
благословишь, и других благословить заставишь, -- что важнее всего. Ну вот
ты каков. Отцы и учители мои, -- умиленно улыбаясь, обратился он к гостям
своим, -- никогда до сего дня не говорил я, даже и ему, за что был столь
милым душе моей лик сего юноши. Теперь лишь скажу: был мне лик его как бы
напоминанием и пророчеством. На заре дней моих, еще малым ребенком, имел я
старшего брата, умершего юношей, на глазах моих, всего только семнадцати
лет. И потом, проходя жизнь мою, убедился я постепенно, что был этот брат
мой в судьбе моей как бы указанием и предназначением свыше, ибо не явись он
в жизни моей, не будь его вовсе, и никогда-то, может быть, я так мыслю, не
принял бы я иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей. То первое
явление было еще в детстве моем, и вот уже на склоне пути моего явилось мне
воочию как бы повторение его. Чудно это, отцы и учители, что, не быв столь
похож на него лицом, а лишь несколько Алексей казался мне до того схожим с
тем духовно, что много раз считал я его как бы прямо за того юношу, брата
моего, пришедшего ко мне на конце пути моего таинственно, для некоего
воспоминания и проникновения, так что даже удивлялся себе самому и таковой
странной мечте моей. Слышишь ли сие, Порфирий, -- обратился он к
прислуживавшему ему послушнику. -- Много раз видел я на лице твоем как бы
огорчение, что я Алексея больше люблю, чем тебя. Теперь знаешь, почему так
было, но и тебя люблю, знай это, и много раз горевал, что ты огорчаешься.
Вам же, милые гости, хочу я поведать о сем юноше брате моем, ибо не было в
жизни моей явления драгоценнее сего, более пророческого и трогательного.
Умилилось сердце мое и созерцаю всю жизнь мою в сию минуту, како бы вновь
ее всю изживая...
Здесь я должен заметить, что эта последняя беседа старца с посетившими его
в последний день жизни его гостями сохранилась отчасти записанною. Записал
Алексей Федорович Карамазов некоторое время спустя по смерти старца на
память. Но была ли это вполне тогдашняя беседа или он присовокупил к ней в
записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу
решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы
беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь
к друзьям своим, тогда как без сомнения, по последовавшим рассказам, на
деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и
хотя гости хозяина своего мало перебивали, но всђ же говорили и от себя,
вмешиваясь в разговор, может быть даже и от себя поведали и рассказали
что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не
могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на
постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих. Раз или
два беседа прерывалась чтением Евангелия, читал отец Паисий. Замечательно
тоже, что никто из них однако же не полагал, что умрет он в самую эту же
ночь, тем более, что в этот последний вечер жизни своей он, после глубокого
дневного сна, вдруг как бы обрел в себе новую силу, поддерживавшую его во
всю длинную эту беседу с друзьями. Это было как бы последним умилением,
поддержавшим в нем неимоверное оживление, но на малый лишь срок, ибо жизнь
его пресеклась вдруг... Но об этом после. Теперь же хочу уведомить, что
предпочел, не излагая всех подробностей беседы, ограничиться лишь рассказом
старца по рукописи