Алексея Федоровича Карамазова. Будет оно короче, да и не
столь утомительно, хотя, конечно, повторяю это, многое Алеша взял и из
прежних бесед и совокупил вместе.
II. ИЗ ЖИТИЯ В БОЗЕ ПРЕСТАВИВШЕГОСЯ ИЕРОСХИМОНАХА СТАРЦА ЗОСИМЫ, СОСТАВЛЕНО
С СОБСТВЕННЫХ СЛОВ ЕГО АЛЕКСЕЕМ ФЕДОРОВИЧЕМ КАРАМАЗОВЫМ.
Сведения биографические.
а) О юноше брате старца 3осимы.
Возлюбленные отцы и учители, родился я в далекой губернии северной, в
городе В., от родителя дворянина, но не знатного и не весьма чиновного.
Скончался он, когда было мне всего лишь два года отроду, и не помню я его
вовсе. Оставил он матушке моей деревянный дом небольшой и некоторый
капитал, не великий, но достаточный, чтобы прожить с детьми не нуждаясь. А
было нас всего у матушки двое: я, Зиновий, и старший брат мой, Маркел. Был
он старше меня годов на восемь, характера вспыльчивого и раздражительного,
но добрый, не насмешливый, и странно как молчаливый, особенно в своем доме,
со мной, с матерью и с прислугой. Учился в гимназии хорошо, но с товарищами
своими не сходился, хотя и не ссорился, так по крайней мере запомнила о нем
матушка. За полгода до кончины своей, когда уже минуло ему семнадцать лет,
повадился он ходить к одному уединенному в нашем городе человеку, как бы
политическому ссыльному, высланному из Москвы в наш город за вольнодумство.
Был же этот ссыльный не малый ученый и знатный философ в университете.
Почему-то он полюбил Маркела и стал принимать его. Просиживал у него юноша
целые вечера, и так во всю зиму, доколе не потребовали обратно ссыльного на
государственную службу в Петербург, по собственной просьбе его, ибо имел
покровителей. Начался великий пост, а Маркел не хочет поститься, бранится и
над этим смеется: "всђ это бредни, говорит, и нет никакого и бога", так что
в ужас привел и мать и прислугу, да и меня малого, ибо хотя был я и девяти
лет всего, но, услышав слова сии, испугался очень и я. Прислуга же была у
нас вся крепостная, четверо человек, все купленные на имя знакомого нам
помещика. Еще помню, как из сих четверых продала матушка одну, кухарку
Афимью, хромую и пожилую, за шестьдесят рублей ассигнациями, а на место ее
наняла вольную. И вот на шестой неделе поста стало вдруг брату хуже, а был
он и всегда нездоровый, грудной, сложения слабого и наклонный к чахотке;
роста же не малого, но тонкий и хилый, лицом же весьма благообразен.
Простудился он что ли, но доктор прибыл и вскоре шепнул матушке, что
чахотка скоротечная, и что весны не переживет. Стала мать плакать, стала
просить брата с осторожностию (более для того, чтобы не испугать его),
чтобы поговел и причастился святых божиих таин, ибо был он тогда еще на
ногах. Услышав рассердился и выбранил храм божий, однако задумался:
догадался сразу, что болен опасно и что потому-то родительница и посылает
его, пока силы есть, поговеть и причаститься. Впрочем и сам уже знал, что
давно нездоров, и еще за год пред тем проговорил раз за столом мне и матери
хладнокровно: "не жилец я на свете меж вами, может и года не проживу", и
вот словно и напророчил. Прошло дня три, и настала страстная неделя. И вот
брат со вторника утра пошел говеть. "Я это, матушка, собственно для вас
делаю, чтоб обрадовать вас и успокоить", -- сказал он ей. -- Заплакала мать
от радости, да и с горя: "знать близка кончина его. коли такая в нем вдруг
перемена". Но не долго походил он в церковь, слег, так что исповедывали и
причастили его уже дома. Дни наступили светлые, ясные, благоуханные, Пасха
б
столь утомительно, хотя, конечно, повторяю это, многое Алеша взял и из
прежних бесед и совокупил вместе.
II. ИЗ ЖИТИЯ В БОЗЕ ПРЕСТАВИВШЕГОСЯ ИЕРОСХИМОНАХА СТАРЦА ЗОСИМЫ, СОСТАВЛЕНО
С СОБСТВЕННЫХ СЛОВ ЕГО АЛЕКСЕЕМ ФЕДОРОВИЧЕМ КАРАМАЗОВЫМ.
Сведения биографические.
а) О юноше брате старца 3осимы.
Возлюбленные отцы и учители, родился я в далекой губернии северной, в
городе В., от родителя дворянина, но не знатного и не весьма чиновного.
Скончался он, когда было мне всего лишь два года отроду, и не помню я его
вовсе. Оставил он матушке моей деревянный дом небольшой и некоторый
капитал, не великий, но достаточный, чтобы прожить с детьми не нуждаясь. А
было нас всего у матушки двое: я, Зиновий, и старший брат мой, Маркел. Был
он старше меня годов на восемь, характера вспыльчивого и раздражительного,
но добрый, не насмешливый, и странно как молчаливый, особенно в своем доме,
со мной, с матерью и с прислугой. Учился в гимназии хорошо, но с товарищами
своими не сходился, хотя и не ссорился, так по крайней мере запомнила о нем
матушка. За полгода до кончины своей, когда уже минуло ему семнадцать лет,
повадился он ходить к одному уединенному в нашем городе человеку, как бы
политическому ссыльному, высланному из Москвы в наш город за вольнодумство.
Был же этот ссыльный не малый ученый и знатный философ в университете.
Почему-то он полюбил Маркела и стал принимать его. Просиживал у него юноша
целые вечера, и так во всю зиму, доколе не потребовали обратно ссыльного на
государственную службу в Петербург, по собственной просьбе его, ибо имел
покровителей. Начался великий пост, а Маркел не хочет поститься, бранится и
над этим смеется: "всђ это бредни, говорит, и нет никакого и бога", так что
в ужас привел и мать и прислугу, да и меня малого, ибо хотя был я и девяти
лет всего, но, услышав слова сии, испугался очень и я. Прислуга же была у
нас вся крепостная, четверо человек, все купленные на имя знакомого нам
помещика. Еще помню, как из сих четверых продала матушка одну, кухарку
Афимью, хромую и пожилую, за шестьдесят рублей ассигнациями, а на место ее
наняла вольную. И вот на шестой неделе поста стало вдруг брату хуже, а был
он и всегда нездоровый, грудной, сложения слабого и наклонный к чахотке;
роста же не малого, но тонкий и хилый, лицом же весьма благообразен.
Простудился он что ли, но доктор прибыл и вскоре шепнул матушке, что
чахотка скоротечная, и что весны не переживет. Стала мать плакать, стала
просить брата с осторожностию (более для того, чтобы не испугать его),
чтобы поговел и причастился святых божиих таин, ибо был он тогда еще на
ногах. Услышав рассердился и выбранил храм божий, однако задумался:
догадался сразу, что болен опасно и что потому-то родительница и посылает
его, пока силы есть, поговеть и причаститься. Впрочем и сам уже знал, что
давно нездоров, и еще за год пред тем проговорил раз за столом мне и матери
хладнокровно: "не жилец я на свете меж вами, может и года не проживу", и
вот словно и напророчил. Прошло дня три, и настала страстная неделя. И вот
брат со вторника утра пошел говеть. "Я это, матушка, собственно для вас
делаю, чтоб обрадовать вас и успокоить", -- сказал он ей. -- Заплакала мать
от радости, да и с горя: "знать близка кончина его. коли такая в нем вдруг
перемена". Но не долго походил он в церковь, слег, так что исповедывали и
причастили его уже дома. Дни наступили светлые, ясные, благоуханные, Пасха
б