ей. Для Алеши
не составляло никакого вопроса, за что они его так любят, за что они
повергаются пред ним и плачут от умиления, завидев лишь лицо его. О, он
отлично понимал, что для смиренной души русского простолюдина, измученной
трудом и горем, а главное всегдашнею несправедливостью и всегдашним грехом,
как своим, так и мировым, нет сильнее потребности и утешения как обрести
святыню или святого, пасть пред ним и поклониться ему: "Если у нас грех,
неправда и искушение, то всђ равно есть на земле там-то, где-то святой и
высший; у того зато правда, тот зато знает правду; значит, не умирает она
на земле, а стало быть когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по всей
земле как обещано". Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже
рассуждает народ, он понимал это, но то, что старец именно и есть этот
самый святой, этот хранитель божьей правды в глазах народа -- в этом он не
сомневался нисколько, и сам, вместе с этими плачущими мужиками и больными
их бабами, протягивающими старцу детей своих. Убеждение же в том, что
старец почивши доставит необычайную славу монастырю, царило в душе Алеши
может быть даже сильнее, чем у кого бы то ни было в монастыре. И вообще всђ
это последнее время какой-то глубокий, пламенный внутренний восторг всђ
сильнее и сильнее разгорался в его сердце. Не смущало его нисколько, что
этот старец всђ-таки стоит пред ним единицей: "всђ равно, он свят, в его
сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит наконец правду
на земле и будут все святы, и будут любить друг друга и не будет ни
богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети
божии и наступит настоящее царство Христово". Вот о чем грезилось сердцу
Алеши.
Кажется, что на Алешу произвел сильнейшее впечатление приезд его обоих
братьев, которых он до того совершенно не знал. С братом Дмитрием
Федоровичем он сошелся скорее и ближе, хотя тот приехал позже, чем с другим
(единоутробным) братом своим, Иваном Федоровичем. Он ужасно интересовался
узнать брата Ивана, но вот тот уже жил два месяца, а они хоть и виделись
довольно часто, но всђ еще никак не сходились: Алеша был и сам молчалив, и
как бы ждал чего-то, как бы стыдился чего-то, а брат Иван, хотя Алеша и
подметил в начале на себе его длинные и любопытные взгляды, кажется, вскоре
перестал даже и думать о нем. Алеша заметил это с некоторым смущением. Он
приписал равнодушие брата разнице в их летах и в особенности в образовании.
Но думал Алеша и другое: столь малое любопытство и участие к нему может
быть происходило у Ивана и от чего-нибудь совершенно Алеше неизвестного.
Ему всђ казалось почему-то, что Иван чем-то занят, чем-то внутренним и
важным, что он стремится к какой-то цели, может быть очень трудной, так что
ему не до него, и что вот это и есть та единственная причина, почему он
смотрит на Алешу рассеянно. Задумывался Алеша и о том: не было ли тут
какого-нибудь презрения к нему, к глупенькому послушнику, от ученого
атеиста. Он совершенно знал, что брат его атеист. Презрением этим, если оно
и было, он обидеться не мог, но всђ-таки с каким-то непонятным себе самому
и тревожным смущением ждал, когда брат захочет подойти к нему ближе. Брат
Дмитрий Федорович отзывался о брате Иване с глубочайшим уважением, с
каким-то особым проникновением говорил о нем. От него же узнал Алеша все
подробности того важного дела, которое связало, в последнее время, обоих
старших братьев замечательною и тесною связью. Восторженные отзывы Дмитрия
о брате
не составляло никакого вопроса, за что они его так любят, за что они
повергаются пред ним и плачут от умиления, завидев лишь лицо его. О, он
отлично понимал, что для смиренной души русского простолюдина, измученной
трудом и горем, а главное всегдашнею несправедливостью и всегдашним грехом,
как своим, так и мировым, нет сильнее потребности и утешения как обрести
святыню или святого, пасть пред ним и поклониться ему: "Если у нас грех,
неправда и искушение, то всђ равно есть на земле там-то, где-то святой и
высший; у того зато правда, тот зато знает правду; значит, не умирает она
на земле, а стало быть когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по всей
земле как обещано". Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже
рассуждает народ, он понимал это, но то, что старец именно и есть этот
самый святой, этот хранитель божьей правды в глазах народа -- в этом он не
сомневался нисколько, и сам, вместе с этими плачущими мужиками и больными
их бабами, протягивающими старцу детей своих. Убеждение же в том, что
старец почивши доставит необычайную славу монастырю, царило в душе Алеши
может быть даже сильнее, чем у кого бы то ни было в монастыре. И вообще всђ
это последнее время какой-то глубокий, пламенный внутренний восторг всђ
сильнее и сильнее разгорался в его сердце. Не смущало его нисколько, что
этот старец всђ-таки стоит пред ним единицей: "всђ равно, он свят, в его
сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит наконец правду
на земле и будут все святы, и будут любить друг друга и не будет ни
богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети
божии и наступит настоящее царство Христово". Вот о чем грезилось сердцу
Алеши.
Кажется, что на Алешу произвел сильнейшее впечатление приезд его обоих
братьев, которых он до того совершенно не знал. С братом Дмитрием
Федоровичем он сошелся скорее и ближе, хотя тот приехал позже, чем с другим
(единоутробным) братом своим, Иваном Федоровичем. Он ужасно интересовался
узнать брата Ивана, но вот тот уже жил два месяца, а они хоть и виделись
довольно часто, но всђ еще никак не сходились: Алеша был и сам молчалив, и
как бы ждал чего-то, как бы стыдился чего-то, а брат Иван, хотя Алеша и
подметил в начале на себе его длинные и любопытные взгляды, кажется, вскоре
перестал даже и думать о нем. Алеша заметил это с некоторым смущением. Он
приписал равнодушие брата разнице в их летах и в особенности в образовании.
Но думал Алеша и другое: столь малое любопытство и участие к нему может
быть происходило у Ивана и от чего-нибудь совершенно Алеше неизвестного.
Ему всђ казалось почему-то, что Иван чем-то занят, чем-то внутренним и
важным, что он стремится к какой-то цели, может быть очень трудной, так что
ему не до него, и что вот это и есть та единственная причина, почему он
смотрит на Алешу рассеянно. Задумывался Алеша и о том: не было ли тут
какого-нибудь презрения к нему, к глупенькому послушнику, от ученого
атеиста. Он совершенно знал, что брат его атеист. Презрением этим, если оно
и было, он обидеться не мог, но всђ-таки с каким-то непонятным себе самому
и тревожным смущением ждал, когда брат захочет подойти к нему ближе. Брат
Дмитрий Федорович отзывался о брате Иване с глубочайшим уважением, с
каким-то особым проникновением говорил о нем. От него же узнал Алеша все
подробности того важного дела, которое связало, в последнее время, обоих
старших братьев замечательною и тесною связью. Восторженные отзывы Дмитрия
о брате