прожили, а себя в себе не нашли/ Изобретение
это, то-есть старчество, -- не теоретическое, а выведено на Востоке из
практики, в наше время уже тысячелетней. Обязанности к старцу не то что
обыкновенное "послушание", всегда бывшее и в наших русских монастырях. Тут
признается вечная исповедь всех подвизающихся старцу и неразрушимая связь
между связавшим и связанным. Рассказывают, например, что однажды, в
древнейшие времена христианства, один таковой послушник, не исполнив
некоего послушания, возложенного на него его старцем, ушел от него из
монастыря и пришел в другую страну, из Сирии в Египет. Там, после долгих и
великих подвигов сподобился наконец претерпеть истязания и мученическую
смерть за веру. Когда же церковь хоронила тело его, уже чтя как святого, то
вдруг при возгласе диакона: "Оглашенные изыдите", -- гроб с лежащим в нем
телом мученика сорвался с места и был извергнут из храма, и так до трех
раз. И наконец лишь узнали, что этот святой страстотерпец нарушил
послушание и ушел от своего старца, а потому без разрешения старца не мог
быть и прощен, даже несмотря на свои великие подвиги. Но когда призванный
старец разрешил его от послушания, тогда лишь могло совершиться и
погребение его. Конечно всђ это лишь древняя легенда, но вот и недавняя
быль: один из наших современных иноков спасался на Афоне и вдруг старец его
повелел ему оставить Афон, который он излюбил как святыню, как тихое
пристанище, до глубины души своей и идти сначала в Иерусалим на поклонение
святым местам, а потом обратно в Россию, на Север, в Сибирь: "Там тебе
место, а не здесь". Пораженный и убитый горем монах явился в
Константинополь ко вселенскому патриарху и молил разрешить его послушание,
и вот вселенский владыко ответил ему, что не только он, патриарх
вселенский, не может разрешить его, но и на всей земле нет да и не может
быть такой власти, которая бы могла разрешить его от послушания, раз уже
наложенного старцем, кроме лишь власти самого того старца, который наложил
его. Таким образом старчество одарено властью в известных случаях
беспредельною и непостижимою. Вот почему во многих монастырях старчество у
нас сначала встречено было почти гонением. Между тем старцев тотчас же
стали высоко уважать в народе. К старцам нашего монастыря стекались
например и простолюдины и самые знатные люди с тем, чтобы, повергаясь пред
ними, исповедывать им свои сомнения, свои грехи, свои страдания, и
испросить совета и наставления. Видя это, противники старцев кричали,
вместе с прочими обвинениями, что здесь самовластно и легкомысленно
унижается таинство исповеди, хотя беспрерывное исповедывание своей души
старцу послушником его или светским производится совсем не как таинство.
Кончилось однако тем, что старчество удержалось и мало-по-малу по русским
монастырям водворяется. Правда пожалуй и то, что это испытанное и уже
тысячелетнее орудие для нравственного перерождения человека от рабства к
свободе и к нравственному совершенствованию может обратиться в обоюдоострое
орудие, так что иного пожалуй приведет, вместо смирения и окончательного
самообладания, напротив, к самой сатанинской гордости, то-есть к цепям, а
не к свободе.
Старец Зосима был лет шестидесяти пяти, происходил из помещиков, когда-то в
самой ранней юности был военным и служил на Кавказе обер-офицером. Без
сомнения он поразил Алешу каким-нибудь особенным свойством души своей.
Алеша жил в самой келье старца, который очень полюбил его и допустил к
себе. Надо заметить, чт
это, то-есть старчество, -- не теоретическое, а выведено на Востоке из
практики, в наше время уже тысячелетней. Обязанности к старцу не то что
обыкновенное "послушание", всегда бывшее и в наших русских монастырях. Тут
признается вечная исповедь всех подвизающихся старцу и неразрушимая связь
между связавшим и связанным. Рассказывают, например, что однажды, в
древнейшие времена христианства, один таковой послушник, не исполнив
некоего послушания, возложенного на него его старцем, ушел от него из
монастыря и пришел в другую страну, из Сирии в Египет. Там, после долгих и
великих подвигов сподобился наконец претерпеть истязания и мученическую
смерть за веру. Когда же церковь хоронила тело его, уже чтя как святого, то
вдруг при возгласе диакона: "Оглашенные изыдите", -- гроб с лежащим в нем
телом мученика сорвался с места и был извергнут из храма, и так до трех
раз. И наконец лишь узнали, что этот святой страстотерпец нарушил
послушание и ушел от своего старца, а потому без разрешения старца не мог
быть и прощен, даже несмотря на свои великие подвиги. Но когда призванный
старец разрешил его от послушания, тогда лишь могло совершиться и
погребение его. Конечно всђ это лишь древняя легенда, но вот и недавняя
быль: один из наших современных иноков спасался на Афоне и вдруг старец его
повелел ему оставить Афон, который он излюбил как святыню, как тихое
пристанище, до глубины души своей и идти сначала в Иерусалим на поклонение
святым местам, а потом обратно в Россию, на Север, в Сибирь: "Там тебе
место, а не здесь". Пораженный и убитый горем монах явился в
Константинополь ко вселенскому патриарху и молил разрешить его послушание,
и вот вселенский владыко ответил ему, что не только он, патриарх
вселенский, не может разрешить его, но и на всей земле нет да и не может
быть такой власти, которая бы могла разрешить его от послушания, раз уже
наложенного старцем, кроме лишь власти самого того старца, который наложил
его. Таким образом старчество одарено властью в известных случаях
беспредельною и непостижимою. Вот почему во многих монастырях старчество у
нас сначала встречено было почти гонением. Между тем старцев тотчас же
стали высоко уважать в народе. К старцам нашего монастыря стекались
например и простолюдины и самые знатные люди с тем, чтобы, повергаясь пред
ними, исповедывать им свои сомнения, свои грехи, свои страдания, и
испросить совета и наставления. Видя это, противники старцев кричали,
вместе с прочими обвинениями, что здесь самовластно и легкомысленно
унижается таинство исповеди, хотя беспрерывное исповедывание своей души
старцу послушником его или светским производится совсем не как таинство.
Кончилось однако тем, что старчество удержалось и мало-по-малу по русским
монастырям водворяется. Правда пожалуй и то, что это испытанное и уже
тысячелетнее орудие для нравственного перерождения человека от рабства к
свободе и к нравственному совершенствованию может обратиться в обоюдоострое
орудие, так что иного пожалуй приведет, вместо смирения и окончательного
самообладания, напротив, к самой сатанинской гордости, то-есть к цепям, а
не к свободе.
Старец Зосима был лет шестидесяти пяти, происходил из помещиков, когда-то в
самой ранней юности был военным и служил на Кавказе обер-офицером. Без
сомнения он поразил Алешу каким-нибудь особенным свойством души своей.
Алеша жил в самой келье старца, который очень полюбил его и допустил к
себе. Надо заметить, чт