о Алеша, живя тогда в монастыре, был еще ничем не
связан, мог выходить куда угодно хоть на целые дни, и если носил свой
подрясник, то добровольно, чтобы ни от кого в монастыре не отличаться. Но
уж конечно это ему и самому нравилось. Может быть на юношеское воображение
Алеши сильно подействовала эта сила и слава, которая окружала беспрерывно
его старца. Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская к себе
столь многие годы всех приходивших к нему исповедывать сердце свое и
жаждавших от него совета и врачебного слова, -- до того много принял в душу
свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость
уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к
нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно, и даже какого рода
мучение терзает его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда
пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово. Но при
этом Алеша почти всегда замечал, что многие, почти все, входившие в первый
раз к старцу на уединенную беседу, входили в страхе и беспокойстве, а
выходили от него почти всегда светлыми и радостными, и самое мрачное лицо
обращалось в счастливое, Алешу необыкновенно поражало и то, что старец был
вовсе не строг; напротив был всегда почти весел в обхождении. Монахи про
него говорили, что он именно привязывается душой к тому, кто грешнее, и кто
всех более грешен, того он всех более и возлюбит. Из монахов находились,
даже и под самый конец жизни старца, ненавистники и завистники его, но их
становилось уже мало, и они молчали, хотя было в их числе несколько весьма
знаменитых и важных в монастыре лиц, как например один из древнейших
иноков, великий молчальник и необычайный постник. Но всђ-таки огромное
большинство держало уже несомненно сторону старца Зосимы, а из них очень
многие даже любили его всем сердцем, горячо и искренно; некоторые же были
привязаны к нему почти фанатически. Такие прямо говорили, не совсем впрочем
вслух, что он святой, что в этом нет уже и сомнения, и, предвидя близкую
кончину его, ожидали немедленных даже чудес и великой славы в самом
ближайшем будущем от почившего монастырю. В чудесную силу старца верил
беспрекословно и Алеша, точно так же как беспрекословно верил и рассказу о
вылетавшем из церкви гробе. Он видел, как многие из приходивших с больными
детьми или взрослыми родственниками и моливших, чтобы старец возложил на
них руки и прочитал над ними молитву, возвращались в скорости, а иные так и
на другой же день, обратно и, падая со слезами пред старцем, благодарили
его за исцеление их больных. Исцеление ли было в самом деле, или только
естественное улучшение в ходе болезни -- для Алеши в этом вопроса не
существовало, ибо он вполне уже верил в духовную силу своего учителя, и
слава его была как бы собственным его торжеством. Особенно же дрожало у
него сердце, и весь как бы сиял он, когда старец выходил к толпе ожидавших
его выхода у врат скита богомольцев из простого народа, нарочно чтобы
видеть старца и благословиться у него стекавшегося со всей России. Они
повергались пред ним, плакали, целовали ноги его, целовали землю. на
которой он стоит, вопили, бабы протягивали к нему детей своих, подводили
больных кликуш. Старец говорил с ними, читал над ними краткую молитву,
благословлял и отпускал их. В последнее время от припадков болезни он
становился иногда так слаб, что едва бывал в силах выйти из кельи; и
богомольцы ждали иногда в монастыре его выхода по нескольку дн
связан, мог выходить куда угодно хоть на целые дни, и если носил свой
подрясник, то добровольно, чтобы ни от кого в монастыре не отличаться. Но
уж конечно это ему и самому нравилось. Может быть на юношеское воображение
Алеши сильно подействовала эта сила и слава, которая окружала беспрерывно
его старца. Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская к себе
столь многие годы всех приходивших к нему исповедывать сердце свое и
жаждавших от него совета и врачебного слова, -- до того много принял в душу
свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость
уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к
нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно, и даже какого рода
мучение терзает его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда
пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово. Но при
этом Алеша почти всегда замечал, что многие, почти все, входившие в первый
раз к старцу на уединенную беседу, входили в страхе и беспокойстве, а
выходили от него почти всегда светлыми и радостными, и самое мрачное лицо
обращалось в счастливое, Алешу необыкновенно поражало и то, что старец был
вовсе не строг; напротив был всегда почти весел в обхождении. Монахи про
него говорили, что он именно привязывается душой к тому, кто грешнее, и кто
всех более грешен, того он всех более и возлюбит. Из монахов находились,
даже и под самый конец жизни старца, ненавистники и завистники его, но их
становилось уже мало, и они молчали, хотя было в их числе несколько весьма
знаменитых и важных в монастыре лиц, как например один из древнейших
иноков, великий молчальник и необычайный постник. Но всђ-таки огромное
большинство держало уже несомненно сторону старца Зосимы, а из них очень
многие даже любили его всем сердцем, горячо и искренно; некоторые же были
привязаны к нему почти фанатически. Такие прямо говорили, не совсем впрочем
вслух, что он святой, что в этом нет уже и сомнения, и, предвидя близкую
кончину его, ожидали немедленных даже чудес и великой славы в самом
ближайшем будущем от почившего монастырю. В чудесную силу старца верил
беспрекословно и Алеша, точно так же как беспрекословно верил и рассказу о
вылетавшем из церкви гробе. Он видел, как многие из приходивших с больными
детьми или взрослыми родственниками и моливших, чтобы старец возложил на
них руки и прочитал над ними молитву, возвращались в скорости, а иные так и
на другой же день, обратно и, падая со слезами пред старцем, благодарили
его за исцеление их больных. Исцеление ли было в самом деле, или только
естественное улучшение в ходе болезни -- для Алеши в этом вопроса не
существовало, ибо он вполне уже верил в духовную силу своего учителя, и
слава его была как бы собственным его торжеством. Особенно же дрожало у
него сердце, и весь как бы сиял он, когда старец выходил к толпе ожидавших
его выхода у врат скита богомольцев из простого народа, нарочно чтобы
видеть старца и благословиться у него стекавшегося со всей России. Они
повергались пред ним, плакали, целовали ноги его, целовали землю. на
которой он стоит, вопили, бабы протягивали к нему детей своих, подводили
больных кликуш. Старец говорил с ними, читал над ними краткую молитву,
благословлял и отпускал их. В последнее время от припадков болезни он
становился иногда так слаб, что едва бывал в силах выйти из кельи; и
богомольцы ждали иногда в монастыре его выхода по нескольку дн