ялся Иван Федорович.
-- А и впрямь не дадут, -- засмеялся и Митрий. -- Спасибо, сударь,
непременно выполним...
В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву. "Прочь
всђ прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни
вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!" Но вместо
восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая
скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал
всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг
как бы очнулся:
-- Я подлец! -- прошептал он про себя.
А Федор Павлович, проводив сынка, остался очень доволен. Целые два часа
чувствовал он себя почти счастливым и попивал коньячок; но вдруг в доме
произошло одно предосадное и пренеприятное для всех обстоятельство, мигом
повергшее Федора Павловича в большое смятение: Смердяков пошел зачем-то в
погреб и упал вниз с верхней ступеньки. Хорошо еще, что на дворе случилась
в то время Марфа Игнатьевна и вовремя услышала. Падения она не видела, но
зато услышала крик, крик особенный, странный, но ей уже давно известный, --
крик эпилептика, падающего в припадке. Приключился ли с ним припадок в ту
минуту, когда он сходил по ступенькам вниз, так что он конечно тотчас же и
должен был слететь вниз в бесчувствии, или. напротив, уже от падения и от
сотрясения произошел у Смердякова, известного эпилептика, его припадок, --
разобрать нельзя было, но нашли его уже на дне погреба, в корчах и
судорогах, бьющимся и с пеной у рта. Думали сначала, что он наверно сломал
себе что-нибудь, руку или ногу, и расшибся, но однако "сберег господь", как
выразилась Марфа Игнатьевна: ничего такого не случилось, а только трудно
было достать его и вынести из погреба на свет божий. Но попросили у соседей
помощи и кое-как это совершили. Находился при всей этой церемонии и сам
Федор Павлович, сам помогал, видимо перепуганный и как бы потерявшийся.
Больной однако в чувство не входил: припадки хоть и прекращались на время,
но зато возобновлялись опять, и все заключили, что произойдет то же самое,
что и в прошлом году, когда он тоже упал нечаянно с чердака. Вспомнили, что
тогда прикладывали ему к темени льду. Ледок в погребе еще нашелся, и Марфа
Игнатьевна распорядилась, а Федор Павлович под вечер послал за доктором
Герценштубе, который и прибыл немедленно. Осмотрев больного тщательно (это
был самый тщательный и внимательный доктор во всей губернии, пожилой и
почтеннейший старичок), он заключил, что припадок чрезвычайный и "может
грозить опасностью", что покамест он, Герценштубе, еще не понимает всего,
но что завтра утром, если не помогут теперешние средства, он решится
принять другие. Больного уложили во флигеле, в комнатке рядом с помещением
Григория и Марфы Игнатьевны. Затем Федор Павлович уже весь день претерпевал
лишь несчастие за несчастием: обед сготовила Марфа Игнатьевна, и суп
сравнительно с приготовлением Смердякова вышел "словно помои", а курица
оказалась до того пересушеною, что и прожевать ее не было никакой
возможности. Марфа Игнатьевна на горькие, хотя и справедливые упреки барина
возражала, что курица и без того была уже очень старая, а что сама она в
поварах не училась. К вечеру вышла другая забота: доложили Федору
Павловичу, что Григорий, который с третьего дня расхворался, как раз совсем
почти слег, отнялась поясница. Федор Павлович окончил свой чай как можно
пораньше и заперся один в доме. Был он в страшном и трево
-- А и впрямь не дадут, -- засмеялся и Митрий. -- Спасибо, сударь,
непременно выполним...
В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву. "Прочь
всђ прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни
вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!" Но вместо
восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая
скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал
всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг
как бы очнулся:
-- Я подлец! -- прошептал он про себя.
А Федор Павлович, проводив сынка, остался очень доволен. Целые два часа
чувствовал он себя почти счастливым и попивал коньячок; но вдруг в доме
произошло одно предосадное и пренеприятное для всех обстоятельство, мигом
повергшее Федора Павловича в большое смятение: Смердяков пошел зачем-то в
погреб и упал вниз с верхней ступеньки. Хорошо еще, что на дворе случилась
в то время Марфа Игнатьевна и вовремя услышала. Падения она не видела, но
зато услышала крик, крик особенный, странный, но ей уже давно известный, --
крик эпилептика, падающего в припадке. Приключился ли с ним припадок в ту
минуту, когда он сходил по ступенькам вниз, так что он конечно тотчас же и
должен был слететь вниз в бесчувствии, или. напротив, уже от падения и от
сотрясения произошел у Смердякова, известного эпилептика, его припадок, --
разобрать нельзя было, но нашли его уже на дне погреба, в корчах и
судорогах, бьющимся и с пеной у рта. Думали сначала, что он наверно сломал
себе что-нибудь, руку или ногу, и расшибся, но однако "сберег господь", как
выразилась Марфа Игнатьевна: ничего такого не случилось, а только трудно
было достать его и вынести из погреба на свет божий. Но попросили у соседей
помощи и кое-как это совершили. Находился при всей этой церемонии и сам
Федор Павлович, сам помогал, видимо перепуганный и как бы потерявшийся.
Больной однако в чувство не входил: припадки хоть и прекращались на время,
но зато возобновлялись опять, и все заключили, что произойдет то же самое,
что и в прошлом году, когда он тоже упал нечаянно с чердака. Вспомнили, что
тогда прикладывали ему к темени льду. Ледок в погребе еще нашелся, и Марфа
Игнатьевна распорядилась, а Федор Павлович под вечер послал за доктором
Герценштубе, который и прибыл немедленно. Осмотрев больного тщательно (это
был самый тщательный и внимательный доктор во всей губернии, пожилой и
почтеннейший старичок), он заключил, что припадок чрезвычайный и "может
грозить опасностью", что покамест он, Герценштубе, еще не понимает всего,
но что завтра утром, если не помогут теперешние средства, он решится
принять другие. Больного уложили во флигеле, в комнатке рядом с помещением
Григория и Марфы Игнатьевны. Затем Федор Павлович уже весь день претерпевал
лишь несчастие за несчастием: обед сготовила Марфа Игнатьевна, и суп
сравнительно с приготовлением Смердякова вышел "словно помои", а курица
оказалась до того пересушеною, что и прожевать ее не было никакой
возможности. Марфа Игнатьевна на горькие, хотя и справедливые упреки барина
возражала, что курица и без того была уже очень старая, а что сама она в
поварах не училась. К вечеру вышла другая забота: доложили Федору
Павловичу, что Григорий, который с третьего дня расхворался, как раз совсем
почти слег, отнялась поясница. Федор Павлович окончил свой чай как можно
пораньше и заперся один в доме. Был он в страшном и трево