горишь и погаснешь, вылечишься и назад придешь. А я тебя буду
ждать: ведь я чувствую же, что ты единственный человек на земле, который
меня не осудил, мальчик ты мой милый, я ведь чувствую же это, не могу же я
это не чувствовать!..
И он даже расхныкался. Он был сентиментален. Он был зол и сентиментален.
V. СТАРЦЫ.
Может быть кто из читателей подумает, что мой молодой человек был
болезненная, экстазная, бедно развитая натура, бледный мечтатель, чахлый и
испитой человечек. Напротив, Алеша был в то время статный, краснощекий, со
светлым взором, пышащий здоровьем девятнадцатилетний подросток. Он был в то
время даже очень красив собою, строен, средне-высокого роста, темнорус, с
правильным, хотя несколько удлиненным овалом лица, с блестящими темносерыми
широко расставленными глазами, весьма задумчивый и повидимому весьма
спокойный. Скажут, может быть, что красные щеки не мешают ни фанатизму, ни
мистицизму; а мне так кажется, что Алеша был даже больше чем кто-нибудь
реалистом. О, конечно в монастыре он совершенно веровал в чудеса, но,
по-моему, чудеса реалиста никогда не смутят. Не чудеса склоняют реалиста к
вере. Истинный реалист, если он не верующий, всегда найдет в себе силу и
способность не поверить и чуду, а если чудо станет пред ним неотразимым
фактом, то он скорее не поверит своим чувствам, чем допустит факт. Если же
и допустит его, то допустит как факт естественный, но доселе лишь бывший
ему неизвестным. В реалисте вера не от чуда рождается, а чудо от веры. Если
реалист раз поверит, то он именно по реализму своему должен непременно
допустить и чудо. Апостол Фома объявил, что не поверит прежде чем не
увидит, а когда увидел, сказал: "Господь мой и бог мой!" Чудо ли заставило
его уверовать? Вероятнее всего, что нет, а уверовал он лишь единственно
потому, что желал уверовать, и может быть уже веровал вполне, в тайнике
существа своего, даже еще тогда, когда произносил: "Не поверю, пока не
увижу".
Скажут, может быть, что Алеша был туп, не развит, не кончил курса и проч.
Что он не кончил курса, это была правда, но сказать, что он был туп или
глуп, было бы большою несправедливостью. Просто повторю, что сказал уже
выше: вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна
поразила его и представила ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака к
свету души его. Прибавьте, что был он юноша отчасти уже нашего последнего
времени, то-есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и
верующий в нее, а уверовав требующий немедленного участия в ней всею силой
души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем
пожертвовать для этого подвига, даже жизнью. Хотя к несчастию не понимают
эти юноши, что жертва жизнию есть может быть самая легчайшая изо всех жертв
во множестве таких случаев, и что пожертвовать, например, из своей кипучей
юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы
для того только, чтоб удесятерить в себе силы для служения той же правде и
тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить --
такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам.
Алеша избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой скорого
подвига. Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что
бессмертие и бог существуют, то сейчас же естественно сказал себе: "Хочу
жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю". Точно так же,
если б он порешил, что бессмертия и бога н
ждать: ведь я чувствую же, что ты единственный человек на земле, который
меня не осудил, мальчик ты мой милый, я ведь чувствую же это, не могу же я
это не чувствовать!..
И он даже расхныкался. Он был сентиментален. Он был зол и сентиментален.
V. СТАРЦЫ.
Может быть кто из читателей подумает, что мой молодой человек был
болезненная, экстазная, бедно развитая натура, бледный мечтатель, чахлый и
испитой человечек. Напротив, Алеша был в то время статный, краснощекий, со
светлым взором, пышащий здоровьем девятнадцатилетний подросток. Он был в то
время даже очень красив собою, строен, средне-высокого роста, темнорус, с
правильным, хотя несколько удлиненным овалом лица, с блестящими темносерыми
широко расставленными глазами, весьма задумчивый и повидимому весьма
спокойный. Скажут, может быть, что красные щеки не мешают ни фанатизму, ни
мистицизму; а мне так кажется, что Алеша был даже больше чем кто-нибудь
реалистом. О, конечно в монастыре он совершенно веровал в чудеса, но,
по-моему, чудеса реалиста никогда не смутят. Не чудеса склоняют реалиста к
вере. Истинный реалист, если он не верующий, всегда найдет в себе силу и
способность не поверить и чуду, а если чудо станет пред ним неотразимым
фактом, то он скорее не поверит своим чувствам, чем допустит факт. Если же
и допустит его, то допустит как факт естественный, но доселе лишь бывший
ему неизвестным. В реалисте вера не от чуда рождается, а чудо от веры. Если
реалист раз поверит, то он именно по реализму своему должен непременно
допустить и чудо. Апостол Фома объявил, что не поверит прежде чем не
увидит, а когда увидел, сказал: "Господь мой и бог мой!" Чудо ли заставило
его уверовать? Вероятнее всего, что нет, а уверовал он лишь единственно
потому, что желал уверовать, и может быть уже веровал вполне, в тайнике
существа своего, даже еще тогда, когда произносил: "Не поверю, пока не
увижу".
Скажут, может быть, что Алеша был туп, не развит, не кончил курса и проч.
Что он не кончил курса, это была правда, но сказать, что он был туп или
глуп, было бы большою несправедливостью. Просто повторю, что сказал уже
выше: вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна
поразила его и представила ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака к
свету души его. Прибавьте, что был он юноша отчасти уже нашего последнего
времени, то-есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и
верующий в нее, а уверовав требующий немедленного участия в ней всею силой
души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем
пожертвовать для этого подвига, даже жизнью. Хотя к несчастию не понимают
эти юноши, что жертва жизнию есть может быть самая легчайшая изо всех жертв
во множестве таких случаев, и что пожертвовать, например, из своей кипучей
юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы
для того только, чтоб удесятерить в себе силы для служения той же правде и
тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить --
такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам.
Алеша избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой скорого
подвига. Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что
бессмертие и бог существуют, то сейчас же естественно сказал себе: "Хочу
жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю". Точно так же,
если б он порешил, что бессмертия и бога н