ми и со взбитым
маленьким хохолком. Левый чуть прищуренный глазок его мигал и усмехался,
точно выговаривая: "чего идешь, не пройдешь, видишь, что обоим нам умным
людям переговорить есть чего". Иван Федорович затрясся:
"Прочь, негодяй, какая я тебе компания, дурак!" полетело было с языка его,
но, к величайшему его удивлению, слетело с языка совсем другое:
-- Чт[OACUTE] батюшка спит или проснулся? -- тихо и смиренно проговорил он,
себе самому неожиданно, и вдруг, тоже совсем неожиданно, сел на скамейку.
На мгновение ему стало чуть не страшно, он вспомнил это потом. Смердяков
стоял против него, закинув руки за спину и глядел с уверенностью, почти
строго.
-- Еще почивают-с, -- выговорил он неторопливо. ("Сам дескать первый
заговорил, а не я".) -- Удивляюсь я на вас, сударь, -- прибавил он,
помолчав, как-то жеманно опустив глаза. выставив правую ножку вперед и
поигрывая носочком лакированной ботинки.
-- С чего ты на меня удивляешься? -- отрывисто и сурово произнес Иван
Федорович, изо всех сил себя сдерживая, и вдруг с отвращением понял, что
чувствует сильнейшее любопытство и что ни за что не уйдет отсюда, не
удовлетворив его.
-- Зачем вы, сударь, в Чермашню не едете-с? -- вдруг вскинул глазками
Смердяков и фамильярно улыбнулся. "А чему я улыбнулся, сам дескать должен
понять, если умный человек", как бы говорил его прищуренный левый глазок.
-- Зачем я в Чермашню поеду? -- удивился Иван Федорович. Смердяков опять
помолчал.
-- Сами даже Федор Павлович так вас об том умоляли-с, -- проговорил он
наконец не спеша и как бы сам не ценя своего ответа: третьестепенною
дескать причиной отделываюсь, только чтобы что-нибудь сказать.
-- Э, чорт, говори ясней, чего тебе надобно? -- вскричал наконец гневливо
Иван Федорович, со смирения переходя на грубость.
Смердяков приставил правую ножку к левой, вытянулся прямей, но продолжал
глядеть с тем же спокойствием и с тою же улыбочкой.
-- Существенного ничего нет-с... а так-с, к разговору... Наступило опять
молчание. Промолчали чуть не с минуту. Иван Федорович знал, что он должен
был сейчас встать и рассердиться, а Смердяков стоял пред ним и как бы ждал:
"А вот посмотрю я, рассердишься ты или нет?" Так по крайней мере
представлялось Ивану Федоровичу. Наконец он качнулся, чтобы встать.
Смердяков точно поймал мгновенье.
-- Ужасное мое положение-с, Иван Федорович, не знаю даже, как и помочь
себе, -- проговорил он вдруг твердо и раздельно и с последним словом своим
вздохнул. Иван Федорович тотчас же опять уселся.
-- Оба совсем блажные-с, оба дошли до самого малого ребячества-с, --
продолжал Смердяков. -- Я про вашего родителя и про вашего братца-с Дмитрия
Федоровича. Вот они встанут теперь, Федор Павлович, и начнут сейчас
приставать ко мне каждую минуту: "Что не пришла? Зачем не пришла?" -- и так
вплоть до полуночи, даже и за полночь. А коль Аграфена Александровна не
прийдет (потому что оне пожалуй совсем и не намерены вовсе никогда
прийти-с), то накинутся на меня опять завтра поутру: "Зачем не пришла?
Отчего не пришла, когда прийдет?" -- точно я в этом в чем пред ними выхожу
виноват. С другой стороны такая статья-с, как только сейчас смеркнется, да
и раньше того, братец ваш с оружьем в руках явится по соседству: "Смотри,
дескать, шельма, бульйонщик: проглядишь ее у меня и не дашь мне знать, что
пришла, -- убью тебя прежде всякого". Пройдет ночь, на утро и они тоже как
и Федор Павлович мучительски мучить меня начнут: "зачем не пришла, скоро л
маленьким хохолком. Левый чуть прищуренный глазок его мигал и усмехался,
точно выговаривая: "чего идешь, не пройдешь, видишь, что обоим нам умным
людям переговорить есть чего". Иван Федорович затрясся:
"Прочь, негодяй, какая я тебе компания, дурак!" полетело было с языка его,
но, к величайшему его удивлению, слетело с языка совсем другое:
-- Чт[OACUTE] батюшка спит или проснулся? -- тихо и смиренно проговорил он,
себе самому неожиданно, и вдруг, тоже совсем неожиданно, сел на скамейку.
На мгновение ему стало чуть не страшно, он вспомнил это потом. Смердяков
стоял против него, закинув руки за спину и глядел с уверенностью, почти
строго.
-- Еще почивают-с, -- выговорил он неторопливо. ("Сам дескать первый
заговорил, а не я".) -- Удивляюсь я на вас, сударь, -- прибавил он,
помолчав, как-то жеманно опустив глаза. выставив правую ножку вперед и
поигрывая носочком лакированной ботинки.
-- С чего ты на меня удивляешься? -- отрывисто и сурово произнес Иван
Федорович, изо всех сил себя сдерживая, и вдруг с отвращением понял, что
чувствует сильнейшее любопытство и что ни за что не уйдет отсюда, не
удовлетворив его.
-- Зачем вы, сударь, в Чермашню не едете-с? -- вдруг вскинул глазками
Смердяков и фамильярно улыбнулся. "А чему я улыбнулся, сам дескать должен
понять, если умный человек", как бы говорил его прищуренный левый глазок.
-- Зачем я в Чермашню поеду? -- удивился Иван Федорович. Смердяков опять
помолчал.
-- Сами даже Федор Павлович так вас об том умоляли-с, -- проговорил он
наконец не спеша и как бы сам не ценя своего ответа: третьестепенною
дескать причиной отделываюсь, только чтобы что-нибудь сказать.
-- Э, чорт, говори ясней, чего тебе надобно? -- вскричал наконец гневливо
Иван Федорович, со смирения переходя на грубость.
Смердяков приставил правую ножку к левой, вытянулся прямей, но продолжал
глядеть с тем же спокойствием и с тою же улыбочкой.
-- Существенного ничего нет-с... а так-с, к разговору... Наступило опять
молчание. Промолчали чуть не с минуту. Иван Федорович знал, что он должен
был сейчас встать и рассердиться, а Смердяков стоял пред ним и как бы ждал:
"А вот посмотрю я, рассердишься ты или нет?" Так по крайней мере
представлялось Ивану Федоровичу. Наконец он качнулся, чтобы встать.
Смердяков точно поймал мгновенье.
-- Ужасное мое положение-с, Иван Федорович, не знаю даже, как и помочь
себе, -- проговорил он вдруг твердо и раздельно и с последним словом своим
вздохнул. Иван Федорович тотчас же опять уселся.
-- Оба совсем блажные-с, оба дошли до самого малого ребячества-с, --
продолжал Смердяков. -- Я про вашего родителя и про вашего братца-с Дмитрия
Федоровича. Вот они встанут теперь, Федор Павлович, и начнут сейчас
приставать ко мне каждую минуту: "Что не пришла? Зачем не пришла?" -- и так
вплоть до полуночи, даже и за полночь. А коль Аграфена Александровна не
прийдет (потому что оне пожалуй совсем и не намерены вовсе никогда
прийти-с), то накинутся на меня опять завтра поутру: "Зачем не пришла?
Отчего не пришла, когда прийдет?" -- точно я в этом в чем пред ними выхожу
виноват. С другой стороны такая статья-с, как только сейчас смеркнется, да
и раньше того, братец ваш с оружьем в руках явится по соседству: "Смотри,
дескать, шельма, бульйонщик: проглядишь ее у меня и не дашь мне знать, что
пришла, -- убью тебя прежде всякого". Пройдет ночь, на утро и они тоже как
и Федор Павлович мучительски мучить меня начнут: "зачем не пришла, скоро л